Ультиматум Борна

– Извините, мадам!

– Moi aussi [100], – бросила она, протискиваясь мимо багажа, и вышла на тротуар. Что может она сделать? Что она должна сделать? Дэвид где-то в отеле – в отеле! И странный мужчина узнал ее и велел ей уйти – уйти из отеля! Что происходит?.. Боже, кто-то пытается убить Дэвида! Пожилой француз так и сказал… Кто же он… кто они? Где они?

«Помоги мне! Ради бога, Джейсон, скажи, что мне делать. Джейсон?.. Да, Джейсон… помоги мне!» Она стояла, застыв, на тротуаре. От полуденного потока машин отделялись такси и лимузины и подъезжали к парковке отеля, где под большим козырьком швейцар, весь в золотых галунах, встречал новоприбывших и проживающих и рассылал портье во всех направлениях. Под козырек медленно вкатился длинный черный лимузин с небольшой неброской религиозной эмблемой на пассажирской двери, крестообразный герб какого-то высокого церковного чина. Мари уставилась на эмблему; она была круглой и не более шести дюймов в диаметре, сфера королевского пурпурного цвета, окружающая вытянутый золотой крест. Мари вздрогнула и затаила дыхание; теперь ее паника приобрела новое измерение. Она видела эту эмблему раньше, и та внушала ей ужас.

Лимузин остановился; улыбающийся, кланяющийся швейцар открыл обе дверцы со стороны тротуара, и из них появились пять священников: один с переднего сиденья, четверо – из просторной задней секции. Эти последние тут же влились в полуденную толпу прохожих на тротуаре: двое вперед, двое назад, при этом один из них проскользнул мимо Мари, задев ее черной накидкой, его лицо было так близко, что она могла видеть сверкавшую греховность глаз человека, который не имел отношения к религии… И тут ассоциация с эмблемой, религиозным гербом, снова вернулась!

Годы назад, когда Дэвид – когда Джейсон – находился под пристальным наблюдением Панова, Мо велел ему зарисовывать любые образы, которые он вспоминал. Время от времени появлялся этот ужасный круг с вытянутым распятием… неизменно разорванный в клочья или истыканный острием карандаша. Шакал!

Неожиданно ее взгляд замер на фигуре, пересекавшей улицу Риволи. Это был высокий мужчина в темной одежде – в темном свитере и брюках, – и он хромал, маневрируя среди машин. Рукой он прикрывал лицо от мороси, которая скоро должна была превратиться в дождь. Прихрамывание было ложным! Нога выпрямилась только на мгновение, и движение плеча было характерным жестом, так хорошо ей знакомым. Это был Дэвид!

Другой, не более чем в восьми футах от нее, тоже увидел то, что увидела она. У рта мужчины тут же оказался миниатюрная рация. Мари рванулась вперед, выставив ногти, словно когти тигрицы, и набросилась на киллера в одежде священника.

– Дэвид! – прокричала она, раздирая в кровь лицо человека Шакала.

На улице Риволи прогремели выстрелы. Толпа запаниковала, многие побежали в отель, другие побежали прочь от крытого подъезда, все кричали, визжали, искали защиты от смертоносного безумства, неожиданно возникшего на цивилизованной улице. В яростной борьбе с человеком, который хотел убить ее мужа, бравая канадская девушка выхватила автоматический пистолет из его пояса и выстрелила ему в голову; кровь и куски кости полетели в воздухе.

– Джейсон! – крикнула она снова, когда киллер упал, тут же сообразив, что стоит одна рядом с трупом – и теперь она была мишенью! Тут же близость смерти сменилась неожиданной возможностью жизни. Старый аристократический француз, узнавший ее в вестибюле, проломился через передний вход, стреляя из пистолета по черному лимузину. На мгновение он замер, чтобы сменить цель, и разнес ноги «священника», целившегося в него.

– Эй, друг! – прокричал Бернардин.

– Здесь! – отозвался Борн. – Где она?

– А votre droite! Aupres de [101]… – Из-за двойных стеклянных дверей вырвался выстрел. Падая, ветеран Бюро выкрикнул: – Les Capucines, mon ami. Les Capucines! – и Бернардин уткнулся в тротуар; второй выстрел оборвал его жизнь.

Мари была так парализована ужасом, что не могла пошевелиться. Все смешалось, ураган ледяных частиц врезался в ее лицо с такой силой, что она не могла ни думать, ни искать смысл. Потеряв контроль, она упала на колени, потом рухнула на улице, крича:

– Мои дети… о боже, мои дети!

– Наши дети, – проронил Джейсон Борн, чей голос не был похож на голос Дэвида Вебба. – Мы убираемся отсюда, понимаешь?

– Да… да! – Мари неловко, болезненно подогнула под себя ноги и поднялась с помощью мужа, которого она и знала, и не знала. – Дэвид?

– Конечно, Дэвид. Пойдем!

– Ты меня пугаешь…

– Я сам себя пугаю. Идем! Бернардин дал нам выход. Беги за мной; держись за мою руку!

Они побежали по улице Риволи, свернули на восток на бульвар Сен-Мишель и бежали, пока присутствие парижских прохожих в их nonchalance de jour [102] не дало им понять, что они уже в безопасности от ужасов «Мориса». Они остановились в переулке и держали друг друга.

– Зачем ты это сделал? – спросила Мари, обняв ладонями его лицо. – Зачем ты убежал от нас?

– Потому что мне лучше без вас, и ты это знаешь.

– Раньше было не так, Дэвид… или Джейсон?

– Имена не имеют значения. Мы должны двигаться!

– Куда?

– Какая разница? Но мы можем двигаться, и это важно. Есть выход. Бернардин дал его нам.

– Старый француз?

– Давай не будем говорить о нем, ладно? По крайней мере некоторое время. Я и так разрываюсь.

– Хорошо, не будем говорить о нем. И все же, он упомянул капуцинов – что он имел в виду?

– Это наш выход. На бульваре Капуцинов ждет машина. Это он и пытался мне сказать. Идем!

Они мчались из Парижа на юг в неприметном «Пежо», выбрав Барбизонское шоссе, ведущее к Вилинью-Сен-Джордж. Мари сидела, прижавшись к мужу, ее ладонь лежала на его руке. Однако она с болью ощущала, что тепло, передаваемое ею, вопреки ожиданиям не возвращается ей в той же мере. Только часть напряженного человека за рулем была ее Дэвидом; остальная часть была Джейсоном Борном, и он был сейчас главным.

– Ради бога, поговори со мной! – воскликнула она.

– Я думаю… Зачем ты приехала в Париж?

– Боже правый! – взорвалась Мари. – Чтобы найти тебя, чтобы помочь тебе!

– Уверен, ты сочла это правильным… Хотя это и не так, видишь ли.

– Снова этот голос, – протестовала Мари. – Этот проклятый бездушный тон! Кем ты себя возомнил, чтобы так говорить? Богом? Просто говоря – это не так, грубо говоря – у тебя проблемы с памятью, дорогой мой.

– Только не о Париже, – возразил Джейсон. – Я помню все, что связано с Парижем. Все.

– Твой друг Бернардин так не думал! Он сказал мне, что ты бы ни за что не выбрал «Морис», если бы помнил.

– Что? – Борн кратко, резко глянул на жену.

– Подумай. Почему ты выбрал – а ты ведь выбрал – именно «Морис»?

– Не знаю… Не уверен. Это отель; я просто вспомнил его название.

– Подумай. Что произошло много лет назад в «Морисе» – прямо у входа?

– Я… Я знаю, что-то было… Ты?

– Да, любимый, я. Я остановилась там под вымышленным именем, и ты пришел,