изжить её — звучала угроза капитана Уилкинсона, потребовавшего от меня полного повиновения, иначе, мол, мне не спасти своей шкуры.
7
Десять лет проходил я под началом капитана Уилкинсона. Он был деспот, причём из самых беспощадных, но что-что, а водить судно он умел. За все долгие годы, проведённые рядом, я ни разу не поймал его на неверной команде. Когда капитан в конечном счёте потерял «Леди Марию», ни он ни она тут были не виноваты, хотя у него на совести (если таковая вообще имелась) было много других прегрешений. Да будет известно богам (если им это интересно), что капитан Уилкинсон умел только одно — быть хорошим мореходом.
Со временем я отвоевал себе место… нет, не в сердце капитана Уилкинсона, поскольку таковым его не наделили… хотя бы у него в голове, в его мыслях, поглощённых кораблём. Я стал для капитана неотъемлемой частью снаряжения, которую он привык всегда иметь под рукой. В конечном счёте из экипажа, набранного тогда в Глазго на добровольно-принудительной основе, остался один я. Когда мы заходили в порт, даже офицеры сбегали и нанимались на другие суда. Капитан Уилкинсон гонял свою команду в хвост и в гриву — не только безжалостнее прочих капитанов, но и не оказывая никому ни малейшего снисхождения. Со всеми он обращался одинаково плохо. Я сам видел, как бывалые моряки, вытравив якорный канат «Леди Марии», валились с ног от усталости. То, что они при первой возможности давали дёру (если ещё держались на ногах), похоже, нимало не беспокоило капитана Уилкинсона — лишь бы судно благополучно прибыло к месту назначения. Его не волновала также сохранность груза. Обеспечивать её призваны были судовщики и их поверенные. Я убеждён, что ему вообще претила необходимость время от времени сходить на сушу. Кому-кому, а ему не надо было напоминать себе золотое правило капитанов, гласящее, что панибратство с командой вызывает у неё лишь презрение. Капитан Уилкинсон точно с самого первого выхода в море утратил всяческую человечность.
Под его-то началом я, Джон Сильвер, и провёл целых десять лет! За это время я стал ловким и бывалым моряком, знатоком своего деда, произведённым в боцманы со всеми вытекающими последствиями. Я окончил Морскую академию старого Ника и освоил семь матросских премудростей, выучившись сквернословить, пьянствовать, воровать, драться, распутничать, лгать и оговаривать других. Я стал силён, как бык, и в конце концов на корабле не осталось работы, с которой бы я не справился. Я начал лучше разбираться в людях и перенёс самые страшные невзгоды. И всё же целых десять лет!
Не то чтобы у парней моего возраста был большой выбор. Пойдя в моряки, ты обычно подряжался тянуть эту лямку до конца жизни. На берегу и знать не хотели нашего брата, даже если у тебя на ладонях не было шрамов. Портовый грузчик или пьянчуга — ничего другого нам не светило. Сбежать с корабля, провести несколько дней в кабаке и борделе, чтобы затем снова наняться в матросы, надеясь на лучшее обращение и лучшее жалованье, — большинству хватало и этого. Но я не уходил от капитана Уилкинсона, доказывая ему и остальным, что я не из тех, кто пищит из-за каждой пустяковины. Я собирался сначала стать человеком, а уж потом заявлять о себе.
— Таких людей, как вы, Сильвер, — чуть ли не по-дружески обратился ко мне однажды капитан Уилкинсон, — надо страховать.
— Страховать, сэр?
— Конечно. А ведь ни одно страховое общество, будь то Королевская биржа или Лондонская, не берётся страховать экипаж. Груз и судно — пожалуйста, а команду — ни за что. Но какой прок в судне без команды? Застраховать мачты и реи можно, а матроса, который обезьяной лазит по ним, чтобы взять рифы или выправить рангоут, нельзя. Разве это справедливо?
— Никак нет, сэр, — ответил я, поскольку отвечать следовало именно так.
— На самом деле, — продолжал капитан, — для меня всё едино, хоть вы, Сильвер, хоть грота-рей. Я не могу обойтись без вас обоих.
Кивнув, я постарался скрыть смятение чувств, возмущение, которое после десятилетней покорности вдруг пробудилось у меня в груди, грозя вырваться наружу и понести, как вышедший из повиновения конь. Я понял, что это будет мой последний рейс с «Леди Марией». Пускай капитан Уилкинсон превратил меня в морского волка, однако сделать из меня грота-рей — это уж слишком.
Разумеется, капитан не заметил, что творится в моей душе. У рангоутного дерева не бывает чувств. Оно лишь скрипит и трещит при слишком большой нагрузке, против чего принимаются соответствующие меры. У матроса та же судьба… И всё же я промолчал. Иначе прямо сказал бы, что рад внутреннему бунту, благодаря которому стал человеком, причём человеком, который чувствует себя на равных с кем угодно. Капитану Уилкинсону нужны были и я, и грота-рей, но мне этот капитан был не обязателен.
— Они должны страховать хотя бы против смертельных случаев, — не глядя на меня, проговорил капитан. — По-моему, судовладельцы имеют право на возмещение убытков.
— Вы позволите, сэр?
Капитан Уилкинсон вздрогнул и изумлённо воззрился на меня.
— Что такое? — спросил он.
— Вам не кажется, что страховые взносы будут слишком велики? Моряки мрут, как мухи, это общеизвестно. К тому же сбегают в первом попавшемся порту. Боюсь, ни у одного судовладельца не хватит денег платить страховые премии.
— Вы совершенно правы, Сильвер. Страховщики так и говорят. Но я-то что могу поделать? Матросы всё равно нужны.
Он на мгновение умолк, потом снова взглянул на меня — как мне показалось, впервые увидев во мне нечто большее, нежели лебёдку или блок.
— Кто вам такое сказал?
— Никто. Я сам додумался.
— Ах, вот как…
Он вперил в меня устрашающий взгляд, но я, не чинясь, отплатил ему той же монетой.
— На корабле, Сильвер, думать самому не положено. У «Леди Марии» один капитан, и этот капитан — я. Вы согласны, Сильвер?
— Так точно, сэр, — ответил я со всем уважением, на которое был способен.
— Можете возвращаться к своим обязанностям.
Разумеется, подумал я. До первого захода в гавань я их исполняю.
Наутро, при тихой и ясной погоде, мы завидели вдали красные песчаники Ирландии. Слева по носу высился мыс Клир, справа — утёс Фастнет. День был на редкость безветренный, небо усеяно лёгкими клочками ваты, которые не могли причинить вреда ни одному мореходу. Обзор был такой, что караульный на мачте видел сразу четыре береговых мыса: Тоу-Хед, Гэлли-Хед, Севн-Хедз и Олд-Хед-оф-Кинсейл. Все свободные от вахты, как один, собрались у левого борта и радостно вглядывались в берег. Я знаю, что капитана Уилкинсона раздражали не занятые делом матросы, даже если они сменились с вахты, но и ему не удалось бы заставить команду прибавить парусов и брасопить реи на таком слабом ветру, который лишь чуть рябил воду. Сам я стоял на юте, по обыкновению, с подветренной стороны от капитана Уилкинсона, и на душе у меня был безумно легко — я не испытывал такой лёгкости с тех пор, как искал справедливого капитана и хорошее судно, чтобы стать вольной птицей. Теперь, однако, я вёл себя иначе. Теперь, если я в кои-то веки раскрывал рот, я отдавал себе отчёт в своих словах. Я больше не бубнил кому попало заповеди и прочие высокие слова. Не хвалился направо и налево, что умею читать по-латыни. Не спрашивал у каждого встречного-поперечного, где найти справедливого капитана, что в любом случае было невыполнимо. Я больше не высказывал своего истинного мнения, поскольку это всегда оборачивалось мне во вред.
Зато я усёк, что каждому, включая наипоследнейшего из матросов, можно сказать приятные для него слова и что у меня есть дар удовлетворять эту душевную потребность человека. Короче говоря, никто не сумел раскусить меня, тогда как я учился всё лучше и лучше понимать других. И одновременно — так уж
