свидимся в аду — и слепой Пью, и Израэль Хендс, и Билли Бонс, и этот кретин Морган, который посмел вручить мне чёрную метку, и прочие и прочие, в том числе сам Флинт, прости его Господь… если, конечно, Господь тоже существует. И они будут приветствовать меня и кланяться, и говорить, что у них всё идёт по- старому. А сами будут исходить страхом, как исходит зноем солнце при полном штиле. Хотя чего, скажите на милость, бояться в Преисподней? Не смерти же им там бояться… Как прикажете понимать смерть в аду?
Впрочем, чего-чего, а смерти они никогда не боялись, потому что по крупному счёту им было начхать, живы они или нет. Но меня они боялись бы и в Преисподней. Почему, спрашивается?.. А ведь все до единого боялись меня. Даже Флинт, наихрабрейший из тех, кто встретился на моём пути.
В любом случае я благодарен своей счастливой звезде за то, что мы не отыскали Флинтово сокровище. Я прекрасно знаю, чем бы кончилось дело. Ребята за несколько дней спустили бы всё до последнего шиллинга, а потом прибежали бы к Долговязому Джону Сильверу, своей единственной надежде и опоре, можно сказать, своей совести, и стали бы клянчить ещё. Мне ж не впервой наблюдать такое. Горбатого только могила исправит.
Я хотя бы усёк одну вещь: некоторые люди живут, как Бог на душу положит, безо всякого понятия о том, какое им досталось сокровище в виде жизни. Этим мы, наверное, и отличаемся друг от друга. Я-то всегда берёг свою шкуру — по крайней мере, на тех местах, которые у меня остались в целости. Лучше быть приговорённым к смерти, чем самому повеситься, — таков мой девиз. Если, конечно, есть выбор. Для меня нет ничего хуже удавки.
Может, этим я и выделялся из толпы — своим пониманием жизни. Я ведь лучше других соображал, что жить по эту сторону гробовой доски нам дано лишь единожды. Может, я и нагонял на них страх тем, что, сознавая это, плевать хотел на всех и вся?
Кто знает? Ясно одно: рядом со мной им было трудно чувствовать себя просто товарищами, чувствовать себя ровней. Когда я лишился ноги, меня прозвали Окороком, и вышло это не без причины. Что-что, а обстоятельства, при которых мне отхватили ногу и дали такое прозвище, я запомнил накрепко. Да и как их забудешь? Они невольно всплывают в памяти всякий раз, когда мне надо встать.
2
До сих пор чувствую лекарев нож, который, точно в масло, входит в мою плоть. Меня должны были держать четверо ребят, но я велел им не соваться в чужие дела. Дескать, обойдусь без посторонней помощи. У них аж глаза на лоб полезли. Воззрились на дока, однако перечить мне и тут не посмели. Лекарь между тем взялся вместо ножа за пилу.
— Ты не человек, — сказал он, когда кончил отпиливать мне ногу, ни разу не услышав моего стона.
— Неужели? — переспросил я и, собрав остатки сил, улыбнулся. Эта улыбка, небось, только больше напугала его. — Кем же ещё я могу быть? — прибавил я.
Наутро я выполз на палубу. Меня обуревала жажда жизни. Слишком много прошло у меня перед глазами тех, кто заживо сгнил от киля до клотика, кого уморили блевотина, дурная кровь, антонов огонь. Как сейчас помню впечатление, которое произвёл, высунувшись из люка на шканцах. Экипаж прекратил всякую работу, точно по приказу Флинта, отданному его хриплым и в то же время зычным голосом. Кое-кто… я это прекрасно знал, всё ж таки не дурак… кое-кто из моих сотоварищей надеялся, что я отдам концы. На этих я таращился особенно долго, пока не отворачивали глаза или не начинали пятиться. Чарли Подвесной Хрен, прозванный так за непомерно большие размеры своего члена, настолько разогнался, что стукнулся задом о фальшборт и полетел в воду, размахивая руками на манер ветряной мельницы… И тут я рассмеялся, причём даже мне этот смех показался замогильным, он словно шёл из подземного царства. Я хохотал до слёз. Говорят, смех продлевает жизнь. Возможно. Но тогда, чёрт побери, надо смеяться ещё при жизни. Когда тебя кладут на лавку и отпиливают ногу, становится не до смеха.
Внезапно я обнаружил, что хохочу один. Тридцать свирепых пиратов только вылупили зенки и превратились в каменные изваяния.
— Да посмейтесь вы, трусы этакие! — вскричал я, и все тридцать человек загоготали.
Казалось, будто те же тридцать глоток стараются теперь пересмеять друг друга. Это было настолько уморительно, что я опять захохотал. Вот уж когда я повеселился на славу… Наконец их сиплый гогот стал мне поперёк горла.
— Отставить, разрази вас гром! — проорал я, и все пасти, лязгнув зубами, захлопнулись.
В тот же миг с юта появился Флинт, который, не дрогнув ни одним мускулом, наблюдал эту сцену издалека. Он подошёл ко мне с довольной, хотя вроде бы уважительной, ухмылкой.
— Приятно снова видеть тебя, Сильвер, — сказал он.
Я промолчал. Видеть самого Флинта приятного было мало.
— Нам нужны на борту настоящие мужчины, — продолжал он, оборачиваясь к команде.
Внезапно он нагнулся и, схватив мою култышку, на глазах у всех что было силы стиснул её.
У меня потемнело в глазах, но я не впал в беспамятство и не проронил ни звука.
Флинт выпрямился и обвёл взглядом своих подчинённых, которые тряслись от страха, застыв в самых невероятных позах и с перекошенными физиономиями.
— Сами видите, — спокойно молвил Флинт, — Сильвер настоящий мужчина.
Для Флинта это было верхом дружелюбия и человеческого сочувствия.
Целый день я маялся на солнцепёке. Боль то отпускала, то снова накатывала, вторя биению сердца. И всё же я жил.
Самое главное было жить. Израэль Хендс выставил мне бутылку рома, как будто в роме заключалась соль жизни, но я даже не притронулся к ней. Я никогда не испытывал особой тяги к спиртному, меньше всего я нуждался в нём в тот день.
Поздно вечером я попросил Джона, корабельного юнгу, принести фонарь и сесть рядом со мной. У меня всегда была слабость к мальчишкам. Не потому, что я хотел их пощупать, вовсе нет. Меня вообще не тянет к коже или к телу, что мужскому, что женскому. Может, потому, что у моего собственного тела отхватили здоровый кусок. Когда я спал с женщинами (без этого ведь нельзя, иначе свихнёшься), я, с вашего позволения, старался провернуть дело поскорее. Но молоденькие мальчики сделаны из другого теста. Они чисты, как выскобленное днище, гладки, как надраенная медь, и невинны, как монашки. Что бы ни творились вокруг, их ничем не проймёшь. Взять, к примеру, Джима — Джима Хокинса с «Испаньолы». Он пристрелил Израэля Хендса… и поделом тому… он стоял рядом с умирающими, слыша их стоны, а с него — как с гуся вода. Когда мы покидали этот проклятый остров, он был уверен, что вся жизнь у него ещё впереди.
Вот и Джон был такой. Тёплой карибской ночью, когда я обнял его за плечи, точно старого друга, он не отстранился. Даже спросил:
— Вам больно, мистер Сильвер?
Спасибо на добром слове, подумал я. У меня не было для него честного ответа. Не мог же я признаться, как ноет несуществующая нога, которая, наверное, плавает где-нибудь по соседству с нашим старым «Моржом»… если, конечно, её не заглотнули акулы. Жалко, что я не попросил лекаря сохранить обрубок. Надо было снять с него мясо, а кость оставить себе на память — вот как следовало бы поступить. Теперь же перед моим мысленным взором рисовалась картина того, что отрезанную ногу находит на берегу какой-нибудь негритос, не подозревающий о том, что она принадлежала мне, Долговязому Джону Сильверу.
— Нет, — только и сказал я своему тёзке, — у мистера Сильвера никогда ничего не болит. Да и может ли быть иначе? Кто б меня уважал, если бы я принялся скулить из-за оттяпанной ноги, а?
Джон смотрел на меня с нескрываемым восхищением. Право, этот мальчик верил в Сильвера.
— Расскажи-ка лучше про бой, — попросил я.
— Вы ведь сами в нём участвовали, мистер Сильвер.
— Верно. Но хотелось бы послушать твой рассказ. Сам понимаешь, мне было не уследить за всеми
