иными словами, из уважения к закону. Они даже воображают, будто сюда приходят и злодеи, желая, чтобы страх наконец отвадил их от злодеяний. Однако скорее тут всё наоборот. Общеизвестно, что, когда народ стекается к виселицам, в толпе бывает полно карманников, чего, впрочем, и следовало ожидать. Судьи всегда плохо разбирались в людях, осмелюсь утверждать я, поскольку у меня накопился немалый опыт общения с ними. Неужели преступники по доброй воле захотят подвергать себя такой неприятной вещи, как присутствие при казни, которой, возможно, кончится их собственная жизнь? Что, например, думаете по этому поводу вы? Какую здравомыслящую цель может иметь в виду подобное предприятие.
— Пару раз посмотреть, как вешают, наверное, неплохо, — сказал я. — Должно наводить на размышления. Всё-таки жить с нависшей над тобой угрозой виселицы тяжеловато, если ты при этом хочешь остаться в живых.
— Что вы говорите? — молвил незнакомец и, не без добродушия усмехнувшись, посмотрел на меня с довольным и, пожалуй, лукавым видом. — Весьма интересное замечание. Я непременно запомню его, если вы, конечно, не возражаете.
— Почему бы мне возражать?
— Эта мысль всё же принадлежит вам. А у меня есть дурная привычка присваивать чужие мысли. Кое-кто, как я заметил, обижается. Но если вы позволите…
— Ясное дело, позволю. Присваивайте на здоровье!
Однако же я несколько удивился, когда господин вытащил перо и записал мою мысль чёрным по белому.
— Я записываю, просто чтобы не забыть, — пояснил он, отложив перо. — Сами видите, я уже немолод и боюсь полагаться только на память. Мне ведь нужно запоминать бесконечное множество вещей.
Он как будто погрузился в раздумья об этом, пока его внимание нова не обратилось ко мне.
— А вы? — осведомился он. — Что интересного вы находите в казни для себя?
Он задал вопрос с самым невинным выражением лица, но я мгновенно смекнул, что он, при всём своём дружелюбии, водит меня за нос. Ведь теперь я был лишён возможности ответить так, как намеревался, поскольку меня бы причислили к тем, кто живёт под угрозой виселицы, кто идёт широкой дорогой и от имени кого я только что выступил. А может, старик с самого начала раскусил меня по повадке либо по платью и нарочно подбил выдать себя? Кто он такой и чего добивается? Во всяком случае, он заставил меня проглотить язык, пусть даже ненадолго, а это было непозволительно.
— Надеюсь, вы не в обиде на меня, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Я вовсе не собирался лезть к вам в душу. Просто я случайно заметил слишком большое внимание, которое вы уделили трём несчастным, что виднеются вдали, и мне стало любопытно. Любопытство — ещё одна моя дурная привычка.
— Значит, у нас есть кое-что общее, — проговорил я с облегчением оттого, что могу повернуть разговор в другую, как мне казалось, более благоприятную для себя, сторону. — Мне, например, очень хочется знать, с чего это вы, судя по всему джентльмен, сидите, обложенный бумагами, тут, в «Кабачке ангела», в матросском квартале под названием Уоппинг, и шпионите за простыми людьми вроде меня.
— Именно шпионю! — заквохтал мой собеседник. — Вы — возможно, невольно — употребили самое что ни на есть подходящее слово. Я действительно шпионю и всегда шпионил, сколько себя помню. Однако не за одними простолюдинами, к которым, кстати, ни в коем случае нельзя отнести вас. Вы правы, я шпионю, но за всеми подряд и без разбору, независимо от того, высокого или низкого они звания, законопослушны или нет, добропорядочны или злокозненны. Я просто заделался архивариусом нашей эпохи.
Я попробовал жестом показать, что тоже хочу получить слово, но он умудрился не понять меня.
— Вы мне не верите? — спросил господин. — Тогда посмотрите сюда!
Он сунул мне под нос бумагу.
— Я составлял эту опись месяцами. Да-да, я убил несколько месяцев своей жизни на то, чтобы всё сосчитать.
Незнакомец как будто жаловался, хотя на самом деле он весь светился довольством — очевидно, был очень горд собой.
— Странно, не правда ли, что никто кроме меня не знает, сколько всякой всячины сосредоточено в этом муравейнике под названием Лондон? Я справлялся в Королевской канцелярии и в парламенте, у мэра и в Налоговом управлении, но ни одна душа, представьте себе, ни одна живая душа не имеет описи. Пришлось самому сосчитать всё, начиная от мясных рынков, коих, как вы можете убедиться, четырнадцать, и кончая тюрьмами, коих оказалось целых двадцать семь штук, вероятно, столько же, сколько во всех столицах континентальной Европы вместе взятых. Вы, конечно, понимаете, что такой ценой нам даётся возможность жить в стране, претендующей на звание самой свободной в мире. Я сосчитал умерших и захороненных, а также живых и прошедших обряд крещения, больных и излечившихся в лазаретах, собранных в приюты бродяг и попрошаек, приговорённых к смертной казни и помилованных… в общем, я сосчитал всех. Ещё и церкви. Смотрите! В Лондоне триста семь церквей, из которых пятьдесят только намеченных к строительству, причём я не включил сюда молельные дома диссентеров, [13] поскольку, согласно букве закона, их как бы не существует. Разумеется, я не мог не задаться вопросом, нужно ли нам такое множество церквей, ведь их в три раза больше чем школ и в пятнадцать раз больше чем больниц. Насколько я понимаю, милорд, ответа на этот вопрос нет. Впрочем, количество церквей ещё может показаться недостаточным, если принять во внимание огромное число тюрем, в первую голову обычных, но ведь есть и долговые тюрьмы, куда позволяют заключать себя по доброй воле более состоятельные граждане, пока не будет выплачен их долг или их дело не закроют, — только бы избежать позора попасть в обычную тюрьму. Да, так-то вот у нас всё устроено, в чём легко убедиться, взяв на себя труд оглядеться по сторонам в качестве шпиона, как вы изволили выразиться, и заняться вычислениями, стать счетоводом жизни. Не удивительно ли? Вы можете себе представить (а вы наверняка этого не знали), что в Лондоне есть десять частных долговых тюрем, за услуги которых к тому же следует платить и в которые люди действительно идут сами, только бы избежать позора?
— Нет, чёрт возьми! — необдуманно вскричал я. — Такого я себе представить не могу.
Не успел я выпалить эти слова, как сообразил, что опять проговорился. Вместо того чтобы ответить на мой вопрос о том, кто он такой и чем занимается, старик оживлённо и с нескрываемым удовольствием разглагольствовал о своих подсчётах, чтобы потом ошеломить меня сугубо личным вопросом. Мне оставалось только откланяться. Так я, во всяком случае, понимал честную игру.
— Я подозревал это, — с улыбкой произнёс старик.
— Что вы такое подозревали? — крайне осторожно спросил я.
— Что вы не из тех, кто станет платить за удовольствие оказаться за решёткой, только бы избежать позора.
Я хотел возразить, однако старик опередил меня.
— Пожалуйста, не обижайтесь, мне уже второй раз приходится говорить об этом, но у меня, как вы могли заметить, есть дурные привычки. Я всю жизнь посвятил изучению людей и не упускаю возможности проверить свой опыт и свои познания. Я обнаружил, что существуют люди, вроде вас, милорд, которые словно создают вокруг себя свободное пространство. В их взгляде и манере держаться есть нечто… если позволите так выразиться, а вы, конечно, позволите… нечто напоминающее пиратов, или морских разбойников, причём я имею в виду не простую матросню, которая подаётся в искатели приключений, дабы избежать кулаков и плётки или будучи вынуждена при захвате судна выбирать между пиратством и смертью. Нет, у меня в голове громкие имена вроде Дэвиса, Робертса и Моргана, ребят, которые до конца испили чашу свободы и уже не могли обойтись без оной. Я прав?
Старик выжидательно посмотрел на меня, и я заколебался под его, взглядом. Однако я побаивался отвечать — не дурак же я, в самом деле — и предпочёл рассмеяться, хотя и довольно натужно.
— Надеюсь, вы не воображаете, — наконец сказал я, — что я возьму и выложу вам, человеку, который запросто может оказаться прокурором или таможенником… так, мол, и так, я пират… если бы, вопреки ожиданиям, я им был.
— По-моему, вы меня неправильно поняли, — отвечал он с прежней доброжелательной и лукавой усмешкой, — не говоря о том, что я никоим образом не представляю руку закона. Я вовсе не собирался
