подолгу, иногда годами, оставались невольниками в соседних племенах, пока какой-нибудь царь или вождь не решал отхватить за них куш, продав в рабство белым. Увы, в этом отношении африканцы ничуть не лучше нас.
Я спросил Джека, есть ли на судне его непокорные соплеменники и он назвал мне свыше десяти имён, ни одно из которых нельзя было выговорить, не сломав язык. Зато все они принадлежали к племени сакалава, а когда Джек поведал мне, что он потомок одного из племенных царьков, я тут же смекнул, что, во всяком случае, сородичи будут более или менее слушаться его и подчиняться приказам. С них-то я а начал свою грандиозную перетряску трюма, первой целью которой было сыграть злую шутку со Скьюдамором.
Переполох поднялся страшный. Туземцы ползали на карачках и на брюхе, ковыляли и семенили, обходили друг друга, пролезали под или сверху, застревали, толкались, возились и копались, и всё это парами в неразлучном единении с товарищем. Проще всего было, когда оба партнёра соглашались на перемещение и отправлялись в путь совместными усилиями. Другим приходилось таскать за собой громоздкие тюки, либо потому, что их товарищи были больны и уже не могли самостоятельно передвигаться, либо потому, что те сдались, утратили всякую надежду, то есть фактически тоже были больны, только головой. Третий вариант заключался в том, что это были мертвецы, которых просто ещё не успели бросить за борт.
Совсем избежать стонов и гама было невозможно, но я хотя бы сумел внушить невольникам, что, если наши перемещения будут обнаружены, кто-нибудь из нас непременно кончит свои дни на рее, как трое надсмотрщиков.
К утру большинство обитателей трюма, включая меня, дошло до полного изнеможения, и, когда пришёл с обходом Скьюдамор, половина ещё храпела. Я же приберёг свои последние силы для того, чтобы полюбоваться на физиономию лекаря. Зрелище было незабываемое. Вероятно, он сразу заметил неладное, потому что, спустившись по трапу, застыл на месте.
— Они спят! — воскликнул Скьюдамор, обращаясь к Тиму Эллисону, самому молодому из матросов на «Беззаботном», которому пришлось взять на себя мою незавидную работу по наведению чистоты в этом аду.
— А чего им ещё делать? — резонно спросил Тим.
— Обычно они вроде кошек, Тим, спят с открытыми глазами и навострив уши. Стоит им заслышать наши шаги, как они уже проснулись. Боятся, что мы прибьём их во сне. А теперь они дрыхнут без задних ног. Видимо, ночью тут что-то произошло. Только что? Будь настороже, Тим! С ними надо держать ухо востро.
— Да, сэр.
Скьюдамор сделал несколько нерешительных шагов вперёд и склонился над первым больным. Представляю, как он выкатил свои хитрющие глаза.
— Что за чертовщина?! — воскликнул лекарь.
Тим поспешил к нему.
— А что такое? — осведомился он.
— Что такое? — пробормотал себе под нос Скьюдамор, не веря своим глазам. — Вчера этот черномазый помирал от лихорадки. Я уже, можно сказать, списал его со счетов. А теперь он спит сладким сном и, насколько я понимаю, не больнее нас с тобой.
— Так это хорошо, сэр, — сказал Тим. — Значит, вы его вылечили.
— Может быть, — задумчиво произнёс Скьюдамор. — Может, и вылечил.
Однако смятение в его вероломной душонке только усилилось, когда он прошёлся по списку и осмотрел других больных. По стечению обстоятельств, все числившиеся у него больными за ночь вроде как выздоровели. Тим заговорил о чуде, но Скьюдамор был не дурак. Он стал носиться взад-вперёд по трюму и вскоре обнаружил некоторых из тех, кому оставалось мало надежд в этой жизни. Лекарь разразился проклятиями, потому что теперь ему нужно было начинать всё сначала, то есть заново осмотреть каждого. На это ушёл почти целый день, к концу которого Скьюдамор был настолько зол, сбит с панталыку и измотан, что я от души расхохотался. Естественно, передо мной не замедлил вырасти лекарь — с видом, не предвещавшим ничего хорошего.
— Ну и видок у тебя сегодня, — сказал я. — Небось, встал не с той ноги.
— Не знаю, что тебя так развеселило, Сильвер, — прошипел он, — но хочу тебе кое-что напомнить. Твоя жизнь в моих руках.
— Я этого не забыл, Скьюдамор. И очень даже тебе благодарен.
— Не пытайся обмануть меня, Сильвер. Со мной такие штучки не проходят!
— Да что ты, Скьюдамор, я ж понимаю, по части обмана ты сам кому угодно сто очков вперёд дашь.
— Твоих рук дело? — спросил он.
— Какое дело? — на голубом глазу спросил я.
— Игра в прятки с туземцами.
— Прости великодушно, Скьюдамор, но я никак не возьму в толк, о чём ты.
— Ой ли?
— Клянусь честью…
— Честью! — желчно рассмеялся он. — Чего стоит твоя честь?
— Чего бы ни стоила, она не продаётся, — сказал я. — Если ты мне не веришь, я не виноват. Я и так достаточно наказан и не обязан отвечать ещё за твою тупость.
Бросив на меня злопыхательский взгляд, лекарь удалился. Как известно, в мои благие намерения входила задача вывести Скьюдамора из себя, разъярить его. С этим я справился неплохо, поскольку за два месяца плавания мы каждую ночь перемещали кого-нибудь из его пациентов. В конце концов он не выдержал и потребовал от капитана чтобы нас, помимо друг друга, приковали и к судну… хорошо бы даже на веки вечные. Однако первый помощник, который заменил Баттеруорта на капитанском мостике, отверг требование лекаря. В этом рейсе смертность среди невольников была ниже среднего уровня, а потому серьёзно что-либо менять в трюме не следовало. Между прочим, смерть действительно косила рабов куда меньше обычного, однако заслуги Скьюдамора в том не было. При всей моей скромности осмелюсь заметить, что это скорее заслуга вашего покорного слуги, который хитростью внушил большей части африканцев желание ещё какое-то время пожить на этом свете.
А вот Баттеруорт не дожил до Вест-Индии, хотя едва ли кто-нибудь счёл его кончину большой потерей, если таковое вообще случается при чьей-либо смерти… конечно, за исключением моей собственной. Впрочем, Баттеруорту оставалось винить самого себя и свою похотливость, если он успел перед смертью раскаяться. Мы уже третью неделю как вышли из Аккры, когда, к своей безудержной радости, я услышал эту новость от Тима, которого мне легко удалось сделать своим наперсником. Он жалел меня, а я не разочаровывал его в том, что достоин жалости, тем более что некоторые основания для неё были. Как-никак, моё хорошее настроение не предусматривалось теми, кто определил мне наказание.
Вот Тим и прибежал ко мне (насколько возможно было бежать среди нашего хитросплетения рук и ног), чтобы доложить: так, мол, и так, Баттеруорт при смерти.
— Ну, и чего ты сдрейфил? — спросил я у юнги, на котором не было лица, словно на него обрушились все печали и напасти в мире. — Я бы с удовольствием поменялся с Баттеруортом местами, чем протухать здесь, в трюме. Ты себе не представляешь, как часто мне хочется заснуть и не проснуться.
Но Тим был слишком потрясён, чтобы обратить внимание на мои слова.
— Ой, мистер Сильвер, это просто кошмар! — выпалил он.
И мне показалось, что в его глазах блеснули слёзы.
— Сейчас же успокойся! — велел я ему. — Одним капитаном больше одним меньше, нашёл, о чём горевать. Их же хоть пруд пруди.
— Да нет, мистер Сильвер, ужас не в том. Капитану Баттеруорту откусили конец!
— Чего?! — воскликнул я в изумлении и восторге.
— Я сам видел, — со слезами в голосе продолжал Тим. — Капитан поставил меня на караул у его каюты, велел никого не пускать, ни одной живой души. И вдруг слышу из-за двери истошный крик. Я совсем
