ещё время поставить точку, пока не станет слишком поздно.
— Чего уставились? — спросил я. — Вы что, никогда не видели упившегося моряка? Йо-хо-хо, и бутылка рому!
26
И вот я стою с Девалем, повисшим у меня на шее, до той поры я ни разу и не вспоминал о нём. Будь я набожным, я бы подумал, встретив его здесь, особенно когда он обхватил мои ноги, что Деваль послан мне в наказание за все грехи. Конечно же, это было не так. Возможно, это наказание за глупость мою, ибо глупо было считать, что такой паразит никому не сможет причинить вреда, и позволить ему виснуть у меня на шее. Я обманывал и его и себя. С подобными неудачниками, людьми, которые сами себя ненавидят, ходят в лохмотьях, озлоблены и жалки, опасно играть в любые игры. Им надо постоянно кого-нибудь ненавидеть и на кого-нибудь клеветать, чтобы хоть как-то держаться на плаву. И запомните мои слова: если рядом с вами подобное существо, то рано или поздно оно нападёт на вас сзади, когда вы этого совсем не ждёте.
— Увези меня отсюда, Джон, — молил он. — Я больше не могу выносить всё это.
— А что стало с Инглендом? — спросил я.
— Не знаю, — отвечал он. — Нас продали в разные места.
— Продали? — переспросил я.
Вид у Деваля был пристыженный.
— Один вербовщик вцепился в нас, напоил так, что мы оказались под столом, и обманным путём заставил подписать контракт, согласно которому мы должны были отработать в колонии по три года. Мы с Эдвардом обманули твоё доверие.
— Тем хуже. Но и со мной случилось то же.
— Тебя облапошили? Тебя?
— Я не это хотел сказать. На моё первое судно меня тоже обманным путём затащил один вербовщик.
— Забери меня отсюда, Джон!
— Подумаю, что можно будет сделать, — пообещал я, лишь бы он только заткнулся.
У Тома Меткого, конечно, глаза полезли на лоб, когда я сказал, многозначительно подмигнув ему, что Деваль — мой старый знакомый, как это и было на самом деле, и что он свалился мне на голову случайно, а не в наказание за мои грехи, как можно было бы подумать.
— Да кто же захочет иметь в друзьях эту изворотливую крысу Деваля, — сказал Том, когда мы вышли оттуда. — У него никакой гордости. Только и знает что унижаться. Вот до работы никогда не унизится. Хоть бы ты ему втолковал.
— Попробую.
На следующий день я попросил Тома показать мне их маленький бриг, но своим судном пираты вряд ли могли похвалиться. Том утверждал, что дно судна заделывали, и всё же оно протекает, словно решето, если бриг выходит в открытое море. Полусгнившие паруса смогли бы, вероятно, выдержать лишь свежий ветер. Рангоут весь пересох и потрескался от солнца, а бегучий такелаж уже много лет не смолился. И эта гроза морей носила имя «Дядюшка Луи».
— Давненько мы на нём не выходили в море, — сказал Том.
— Не помешает небольшой ремонт, — заметил я.
— Пожалуй, — согласился Том, который явно не годился в морские разбойники, сколько бы апельсинов он ни сбивал с деревьев.
— Одолжи мне Деваля на несколько дней, — сказал я. — Ведь сейчас от него никакой пользы. А я прослежу, чтобы за короткий срок эта посудина была приведена в порядок.
— Ты нам нужен на охоте, Сильвер.
— Думаю, с твоей меткостью ты наверняка справишься и без меня. Пойдём поговорим с Пьером!
Пьер слушал внимательно. Он хорошо понимал, как выгодно иметь в своём распоряжении надёжное судно, и собрав товарищей, дабы они также высказали своё мнение, объяснил им, что готовое к плаванию судно нужно не столько для захвата одного-двух испанских кораблей с необходимым грузом на борту, сколько и скорее всего для того, чтобы иметь возможность смыться, если испанцы вдруг надумают приказать своим та matadores и monteros сбросить береговых братьев в море. Слова Пьера произвели впечатление, и было единогласно решено, что я, именуемый Джоном, получаю разрешение (надо же!) на то, чтобы для общего блага привести «Дядюшку Луи» в состояние готовности к выходу в открытое море.
Я забрал Деваля, который был вне себя от счастья, услышав от меня, что он будет работать под моим началом. Но когда я в ходе работы начал объяснять ему свой план — взять на борт несколько смышлёных негров и попытаться поискать счастья на море, — он задумался, а потом сказал, что не понимает, ради чего это.
— Да, мозги у тебя всегда туго ворочались, — сказал я. — Ты, кажется, предпочтёшь гнить здесь, где с тобой обращаются как с обычным рабом, если не хуже, потому что из тебя надо выжать все за три года, а обычный раб служит всю жизнь, следовательно, его сил должно хватить на более долгий срок.
Деваль помотал головой.
— Если ты сбежишь, то не сможешь оставаться на французских островах, — продолжал я. — Я сам не могу ступить на датские. И ни один из нас двоих не должен попасть на английские, где мы рискуем быть узнанными, не говоря уж об испанских. Для нас с тобой, Деваль, море — единственное подходящее место. Будь у нас куча денег, мы, вероятно, могли бы купить себе свободу, но у нас ни песо.
— А что ты сделал с «Дейной» и нашей общей кассой? — спросил Деваль.
— Я продал «Дейну» и попытался найти вас, хотел освободить от всяческих контрактов. Но меня обокрали вчистую, и я остался без гроша.
Деваль смотрел на меня, не отрывая глаз.
— Ты поплыл в Вест-Индию ради нас?
— Да, клянусь всем, что для тебя свято, — подтвердил я.
Деваль, конечно, поверил мне на слово, поскольку не мог позволить себе быть слишком разборчивым.
— Джон, если нужно будет, я пойду с тобой на край света, — заявил он.
— Надеюсь, не понадобится, — буркнул я.
После этого разговора Деваль был просто шёлковый, он безропотно выполнял любое приказание, о таком помощнике можно было только мечтать. Том был ошеломлён, увидев, как Деваль работает и не отходит от меня, пока я сам его не прогоню к чертям собачьим.
Благодаря ревностному усердию Деваля, дело спорилось. Мы килевали и скоблили днище, конопатили палубу и заменяли на ней отдельные доски, отмывали бочки для питьевой воды и затыкали в них дыры. Мы сделали запасы еды, ибо, как я сказал Пьеру, бессмысленно иметь судно без воды и провианта, если оно будет служить чем-то вроде Ноева ковчега для группы буканьеров, лишившихся родины. Постепенно небольшое братство целиком стало принимать участие в подготовке судна и делало это со всей душой. Старики, плававшие ещё с флибустьерами, начали поговаривать о том, что надо бы вновь отправиться в море. Они называли себя искателями приключений, как в старые добрые времена, и имели на то полное право. Глаза у них сверкали, когда они предавались воспоминаниям, рассказывая о своём участии в великих экспедициях на Панаму и Картахену. Пьер ревностно перечислял преимущества, которые всё же имелись в этой их мирной жизни. Если б не чёртов мателотаж и набожность, я бы, вероятно, согласился с ним. Или, по крайней мере, подумал — а не взять ли на борт всю их команду из метких стрелков?
Тем не менее в ту безлунную ночь, когда я отчалил, мой экипаж состоял только из Деваля и одного чернокожего. Посмотреть бы на лица буканьеров, обнаруживших на следующий день отсутствие брига. Ведь вместе с ним пропали и все надежды, коими они себя питали в последнее время. Но никто в этом мире не может иметь всё — ни я, ни тем более набожные буканьеры. К тому же я уверен, что Пьер, а вместе с ним и некоторые другие мысленно благодарили меня за исчезновение, вследствие чего уплыли и их мечтания об иной жизни. И если вы меня спросите, я скажу: эти буканьеры наверняка жили вполне счастливо до конца
