Данна и оставил Элайзу на произвол судьбы? А Деваль, если бы он это узнал?
— Ребята, — крикнул я, — здесь мужик врёт напропалую о вашем: капитане и вашем квартирмейстере. Что вы скажете на это?
Мои слова были встречены рёвом. Из каюты выбежал Ингленд. Но было поздно. Наши отчаянные головы уже взялись за Рикета, и вскоре он затих навеки, и в мире стало одним капитаном меньше. Пока парни расправлялась с Рикетом, я осторожно разузнавал о его людях, и здесь мне повезло, ибо это было сборище подонков из всех возможных дыр земного шара и четыре ирландца, которые никогда не бывали в Кинсейле и ничего не слышали об Эдварде Ингленде или Джоне Сильвере. Более того, оказывается Рикет, капитан милостью Божьей, обращался со своими людьми, как с рабами. Он был не самым страшным тираном, вроде капитана Уилкинсона, но был груб, жесток и туп, так что его люди ничего не имели против, глядя, как его прогоняют сквозь строй, между ножами и тесаками, и слыша его отчаянные крики, когда эти предметы в него попадали.
Ингленд был взбешён.
— Нельзя убивать людей только за то, что они по своей глупости верят любой дурацкой лжи.
— Да разве же ты не понимаешь, — попытался я объяснить, — Рикет, останься он жить, стал бы каждому встречному и поперечному рассказывать о том, кто мы такие и чем занимаемся. Охота за нами усилилась бы, и нас стали бы разыскивать с удвоенной силой.
— Джон Сильвер, — сказал Ингленд, и в его раздражённом тоне послышались печальные нотки, — я не идиот. Мы позволяем себе очень многое, что рано или поздно приведёт нас прямёхонько к виселице. На это мало что можно возразить. Но убивать людей из-за фальшивых обвинений — совсем другое дело.
— Даже если за них могут вздёрнуть? — возмутился я. — А за что же тогда можно убивать?
— Ни за что, Джон. Слышишь? Никогда.
Он схватил меня за шиворот и потряс, как я Рикета. У него, Эдварда Ингленда, без сомнения, была сильная хватка. Я не защищался. Где-то глубоко в душе я знал, верил, что Ингленд всегда знает цену жизни и смерти, включая мою жизнь и мою смерть. Разве не поэтому он держал меня мёртвой хваткой? Он, один из немногих, кто, несмотря ни на что, позволял любому и каждому жить той жизнью, какая была им по вкусу.
Именно с этого времени Ингленд стал проявлять признаки раскаяния, когда мы распоясывались на чужом корабле, грабили его и издевались над людьми. Началось это после эпизода с Рикетом и усугубилось, когда мы брали «Кадоган», шедший из Бристоля под командованием капитана Скиннера.
Скиннеру не повезло в жизни. Он был капитаном милостью Божьей, но никакой помощи свыше он не получил. Провидение на этот раз оказалось на нашей стороне. У нас на судне находилось не менее дюжины бывших людей Скиннера, среди которых был и боцман Грейвс, так и не забывший свои обиды, хотя вообще-то память у него была не лучше, чем у других. Дело в том, что капитан Скиннер считал Грейвса и его дружков ленивыми упрямыми негодяями, с которыми трудно сладить, поэтому он передал их на военный корабль, где их тут же взяли в оборот. К тому же Скиннер отказался выплатить причитающееся им жалованье, поскольку полагал, что деньги платят за выполненную работу, а не за упрямство и лень, из-за чего надёжность корабля подвергалась опасности.
Мы с Грейвсом стояли у поручней и принимали экипаж «Кадогана», который переводили на борт «Каприза». Ингленд и человек двадцать из нашей команды всё ещё были на «Кадогане», где подсчитывали нашу добычу.
Когда голова Скиннера показалась над фальшбортом, Грейвс подпрыгнул и, как мальчишка, захлопал в ладоши.
— Ба, кого я вижу, чёрт возьми, — сказал он с добродушной усмешкой, признав рожу Скиннера. — Гляди, Джон, перед тобой сам сатана. Добро пожаловать на борт, капитан Скиннер. Тысячекратно повторяю: добро пожаловать. Чем мы заслужили такую честь?
Когда Скиннер увидел старого члена своего экипажа, он затрясся всем телом, так же, как было до этого с Рикетом и другими, и свалился бы с забортного трапа, если бы Грейвс не подхватил его, и не втащил на борт.
— О, мой добрый господин, — сказал Грейвс, с укором глядя на Скиннера, — не годится покидать нас столь быстро. Я перед вами в большом долгу, как вы знаете, и я хотел бы рассчитаться той же монетой.
Грейвс позвал своих приятелей, которые, разделяя восторг Грейвса, привязали Скиннера к лебёдке и начали бросать в него бутылки, наносившие глубокие раны. Потом они плетьми гоняли его по палубе до тех пор, пока сами не умаялись, и всё это время Скиннер молил их пощадить его.
— Лучший капитан Божьей милостью, — сказал, наконец, Грейвс, запыхавшись, но с тем же восторгом, — так как вы были хорошим и справедливым капитаном, то смерть ваша будет безболезненной. Нет-нет, не благодарите нас сейчас, вы сможете это сделать, когда мы встретимся в аду.
После этих слов Грейвс вытащил мушкет и выстрелил Скиннеру в голову.
Услышав выстрел, Ингленд поторопился вернуться к себе на корабль, подгоняя гребцов.
— Что здесь происходит? — спросил он меня, но не как Джона Сильвера, а как квартирмейстера «Каприза».
Я объяснил, что случилось и почему. Ингленд изменился в лице Он подошёл к тому, что осталось от Скиннера, долго смотрел, как бы стараясь вернуть его к жизни, а потом обернулся ко мне.
— Сильвер, — сказал он, — проследите за тем, чтобы этого человека достойно похоронили, и уберите палубу. Скотобойню устроили. А потом можете снабдить «Кадоган» всем необходимым. Предлагаю капитаном Дэвиса, и пускай возьмёт с собой этого негодяя Грейвса и его приятелей. Если они останутся у меня на борту, я их убью при первой же возможности, и что в таком случае я или они выиграют?
— Я тебя понимаю, — сказал я.
— Ни черта вы не понимаете, Сильвер. Вы не лучше других.
— Ошибаешься, Эдвард, — сказал я. — У меня сври ошибки и недостатки, как и у всех нас, но я не убиваю людей просто так, ради удовольствия.
— А Рикет? — спросил Ингленд с горечью.
— То была необходимость. Настанет день, когда ты поблагодаришь меня за Рикета.
— Никогда, Джон, пойми! И не утверждай, что ты убил ради меня. Всё свершилось за моей спиной, ты даже не выслушал моего мнения.
— Можешь думать, как тебе угодно, Эдвард. Но я твой друг, хочешь ты это знать или нет. У тебя нет никого другого на корабле, да и вряд ли был где-либо ещё при той жизни, которую ты ведёшь. Подумай, ведь я — единственный, кто встанет на твою защиту.
Ингленд не ответил. Сгорбившись, он пошёл в каюту. Прежде чем запереться, он крикнул мне:
— Сильвер, я не хочу никакой доли от добычи с «Кадогана». Кровавые деньги. Раздай это дерьмо экипажу!
У кого-то ушки были на макушке, а потому вдруг, посреди этого шума послышался надтреснутый злорадный голос Пью:
— Да здравствует капитан Ингленд, братцы!
Стали кричать «ура» в честь капитана Ингленда, пока я не прекратил гам, заорав так, что все перепугались. Но я был уверен в одном: над Эдвардом Инглендом нельзя глумиться, его нельзя унижать.
29
Капитан Скиннер стал для Ингленда началом конца. Теперь он почти во что не вмешивался, сидел в каюте и размышлял. Он передал мне командование судном — я мог распоряжаться парусами, но не навигационными приборами, так же во время боя он непременно присутствовал, дабы умерить жестокость пиратов и их злодеяния. Похоже было, что в преддверии вечности он хочет искупить свои грехи и успокоить свою совесть, сохраняя те человеческие жизни, которые он ещё мог спасти. Я пытался иной раз дать ему понять, что никто не поблагодарит его за это, даже сам господь Бог, если он существует. Но всё напрасно.
