жизнь.
Я вцепился в остаток своих дней ради этих страниц, которые грудой лежат на моём столе, рассказывая о том, что такое Долговязый Джон Сильвер, которого друзья, если у него таковые были, и враги, коих было множество, называли Окороком. Конец шутовству и фантазиям. Конец пустым фразам, конец обману. Впервые карты открыты. Правда, и только правда, без всяких задних мыслей и фокусов. То, что было на самом деле, и всё. Подумать только, вот, оказывается, для чего нужна моя писанина. Не ради сохранения здравого смысла, как я считал раньше, а только ради продления собственной жизни. Ибо так оно и случилось, как бы я к этому ни относился.
И теперь, когда я вижу огни лагеря внизу, у скалы, слышу возгласы и выкрики солдат, прибывших сюда, чтобы схватить меня, живым, а не мёртвым, я понимаю, что главное — это жизнь. Я буду защищаться, что ясно, до последней капли крови, если они не согласятся с моими условиями. Я собираюсь забрать с собой жизни тех, кому поручено прибрать к рукам мою. Давать и брать — таков был мой курс, и мне не жаль ни их, ни себя.
Джека я отправил, наконец, к его соплеменникам. Распрощаться с ним было нелегко, он был последним, кто находился рядом. Он упрямился, настаивая на том, что хочет отдать мне свою жизнь, но я и слышать об этом не желал. Ведь какая бессмыслица! Неужели он думает, что его жизнь доставит мне радость, когда нас обоих убьют, орал я, как в прежние времена. На фрегате, мирно стоявшем в заливе Рантер, было тридцать шесть пушек и не менее ста человек, морская пехота, так что пушки могут быть перенесены на берег. Конечно, половина экипажа погибнет во время штурма скалы. Будь нас двое, их погибло бы, наверно, больше. Но конец всё равно один: позорная смерть для обоих, для него и меня.
Джек начал было что-то говорить о подкреплении, о том, что надо собрать силы туземцев, которые могли бы напасть на англичан с тыла.
— Это солдаты морской пехоты, — сказал я. — Будет просто-напросто бойня.
Я хорошо знал, что произойдёт, если сотня негров с несколькими мушкетами и пистолетами, а в основном с луками и дротиками, нападут на четыре десятка хорошо вымуштрованных морских пехотинцев и вдвое больше обстрелянных матросов Королевского флота. Туземцев побьют, как скот, а потом всё равно придёт и наш черёд. Но, как бы громко я ни орал и сколько бы слов ни тратил, Джек, казалось, не слушал меня.
— Ты что, глухой? — драл я горло.
— Я остаюсь, — сказал он.
— Чёрта с два! — взревел я, схватив два пистолета, которые лежали на столе. — Если ты сейчас же не уйдёшь отсюда, я тебя застрелю на месте. Вот ты и получишь то, чего добиваешься.
— Пожалуйста, — сказал этот упрямый баран спокойно, да ещё и улыбаясь.
Я пришёл в такую ярость, что приставил дуло пистолета к своему виску. Чёрт его знает, намеревался ли я выполнить обещание, данное в пылу гнева, но это помогло. Теперь была моя очередь улыбаться.
— Видишь сам, — сказал я дружеским тоном, — делать нечего. Ты, как и я, хорошо знаешь: я всегда делаю то, что говорю. Я никогда не водил тебя за нос. Давай лучше расстанемся друзьями.
— Ладно, — подавленно сказал Джек. — Ведь мы с тобой братья, да?
— Как хочешь, Джек. Мы братья, но голову даю на отсечение, что мы оба — два ублюдка, каждый по-своему. И не печалься, чёрт возьми. Что бы там ни было, мне конец, ты это знаешь. Остов насквозь прогнил, да и капитан еле дышит. Вот и все дела, и хватит. Ты тоже уже немолод, но здоров и силён. У тебя впереди ещё много хороших лет. Возвращайся к своему племени, другие ведь вернулись, поступай, как хочешь, но уходи отсюда!
Я действительно хотел избавиться от него, ибо он смотрел на меня, будто я для него свет в окошке. В глазах у него даже показались слёзы. Он сделал шаг вперёд, обнял меня и сказал, что я всегда нёс чепуху. Я высвободился из объятий Джека и стал подталкивать его к выходу. Он направился в оружейный склад и вышел оттуда с тесаком и тремя пистолетами. Бросив на меня взгляд, который мне не забыть, по крайней мере, несколько дней, а к тому времени меня уже не будет, он повернулся и, как всегда, беззвучно исчез.
Но кто, в конце концов, оказался в дураках, если не я? Джек спустился прямо в лагерь к пехотинцам, сделал свои три выстрела и начал неистово рубить тесаком вокруг себя, пока не пал от меткой пули. Он убил четырнадцать человек, отрапортовал офицер с безукоризненной выправкой, который на следующий день поднялся ко мне с белым флагом, дабы выполнить своё неприятное поручение.
— Это был один из ваших людей? — спросил офицер с грустным выражением на лице.
— Да, — ответил я, ибо я и не думал отказываться от Джека, последнего человека, с которым у меня были добрые отношения по эту сторону могилы. — Но он ослушался моего приказа. Я отослал его прочь, чтобы он не погиб напрасно. Я не настолько глуп, чтобы не понять, с каким вы явились поручением.
— У нас приказ вывезти отсюда некоего Долговязого Джона Сильвера, прозванного Окороком, в Бристоль, где он предстанет перед судом за преступления против человечества. Это вы?
— Добрый человек, — сказал я и рассмеялся до слёз. — Вы по приказу прибыли из Англии в залив Рантер на фрегате с несколькими сотнями человек, встретили одноногого малого в преклонном возрасте и спрашиваете, кто он такой!
— Я должен быть уверен в том, что делаю.
— Уверен в чём?
— Что увожу человека, за которым послан.
— Ясно, — сказал я и вновь рассмеялся, к явному смятению офицера. — Как бы вы выглядели, если бы появились перед Трелони и его приверженцами, представив ему беднягу, никакого отношения не имеющего к делу!
— Трелони? — воскликнул офицер. — Вы его знаете?
— Да, — сказал я, — мы вместе ходили в море. Если мне не изменяет память, я готовил ему еду, но у меня так и не было случая отплатить за старую обиду.
— Так значит, вы?..
— Долговязый Джон Сильвер, по прозвищу Окорок. Всё правильно, капитан, или кто вы там. Это и есть я, собственной персоной, я к вашим услугам, сэр, как вы понимаете.
Он смотрел на меня, но всё же время от времени поглядывал и по сторонам.
— У меня приказ…
— Спасибо, я уже слышал. Но каким образом, хотел бы я знать. Насколько я понимаю, вы желаете доставить меня живёхоньким. Всё остальное для господ в Бристоле не годится.
Офицер не придумал ничего лучшего, как кивнуть.
— Это будет нелегко, имейте в виду, — сказал я ему. — Если вы начнёте стрельбу, пуля может угодить в меня. Вы не можете палить из пушек по моей скале, ибо крыша рухнет мне на голову. Вы можете лишь все разом прибежать, чтобы те, кого я не застрелю, смогли накинуться и одолеть меня. Стоит ли игра свеч? Будет бойня, сэр. Этой медной пушкой, которая никогда не перегревается, я легко уложу пятьдесят ваших людей раньше, чем вы до меня доберётесь. Стоит ли игра свеч, повторяю я?
— У меня приказ, — упрямо повторил офицер.
— И это всё, что вы можете сказать? Попытайтесь сами подумать! Обычно, если постараться, то получается, чёрт побери!
Офицер сжался, закрывшись, будто ракушка. Что это с ним такое? — спросил я себя. И вдруг понял. Он боялся, он был вне себя от ужаса, вот и всё. И, если подумать, в этом нет ничего странного. Он, конечно, слышал жуткие истории, одну страшнее другой, о моей ничтожной персоне и вообразил себе, что у меня прячется в кустах целый отряд свирепых пиратов. Он ожидал, что вот-вот получит пулю в затылок. Выходка Джека, конечно, тоже подлила масла в огонь.
— Я один, — сказал я.
— Один?
Он недоверчиво посмотрел на меня.
— Да, — заверил я, — один, как Бог-отец на небесах. Экипаж и крысы оставили корабль, так что я здесь один.
— Только… — начал было офицер, и краски вновь начали возвращаться на его лицо.
— Да, только я, — прервал я офицера. — Я знаю, вы считаете, что в этом случае меня легко будет
