Предсказатели из Крепостей — не единственные люди на Зиме, обладающие даром предвидения. Они приручили и воспитали в себе дар предвидения, но относятся к нему не очень серьезно. В этом смысле можно сказать и о Иомеште: одаренностью считается не просто предвидение, а скорее умение видеть (пусть даже в мгновенной вспышке озарения)
Пока Эстравена не было, я поставил маленькую жаровню на максимальную мощность и в первый раз почувствовал настоящее тепло: как долго мне еще не придется наслаждаться им? Я подумал, что, должно быть, уже месяц Терн, первый месяц зимы и Нового Первого Года, но в Пулефене я сбился со счета.
Жаровня Чабе была одним из тех великолепных и экономичных приспособлений, созданных геттенианами в своей тысячелетней борьбе с холодом. Ее бионические батареи были рассчитаны на четырнадцать месяцев непрерывной работы, она выдавала мощную волну тепла, будучи в то же время печкой, жаровней и фонарем, и весила не больше четырех фунтов. Без нее мы не одолели бы и пятидесяти миль. Эстравен, должно быть, потратил на нее немалую долю своих денег, которые я так высокомерно вручил ему в Мишноре. Были еще палатка из пластика, которая могла сопротивляться самой плохой погоде и в какой-то мере противостоять конденсации влаги внутри, что является просто наказанием в холодную погоду, спальные мешки из меха пестри, одежда, лыжи, сани, припасы — и все лучшего качества и вида: легкое, ценное и надежное. Если он решил раздобыть еще припасов, где он их достанет?
Он не возвращался до сумерек следующего дня. Несколько раз я выходил наружу на снегоступах, чтобы подготовить себя к переходу и попрактиковаться в ходьбе по сугробам и провалам, окружавшим нашу палатку. На лыжах ходить я умел, но со снегоступами дело у меня не шло. Я не осмеливался далеко отойти от места нашей стоянки, чтобы не потерять пути обратно: вокруг нас была глухая местность, изрезанная лощинами и руслами речушек и ручьев, бегущих с далеких восточных склонов гор, вечно покрытых облаками. У меня было вдосталь времени подумать, как мне быть в этих заброшенных местах, если Эстравен не вернется. Он появился, скатившись с крутого холма — он был прекрасным лыжником — и остановился рядом со мной, потный, уставший и тяжело нагруженный. На спине он тащил огромный мешок, набитый какими-то свертками. Дед Мороз, который вынырнул из каминной трубы на доброй старой Земле. В свертках были смесь каддика, сухие хлебные яблоки, чай и куски твердого, красного, землистого на вкус сахара, который геттениане гонят из своих корнеплодов.
— Где вы все это раздобыли?
— Украл, — сказал бывший премьер-министр Кархида, грея руки над очагом, который он так и не переключил на меньшую мощность: ему, даже ему было холодно. — В Туруфе. Тут неподалеку. — Это я с трудом мог воспринять.
Он отнюдь не гордился своим поступком и не мог даже посмеяться над ним. Кража считается мерзким преступлением на Зиме, лишь самоубийц презирают больше, чем воров.
— Первым делом мы пустим в ход это добро, — сказал он, когда я поставил на печку котелок со снегом. — Оно тяжелое.
Большинство предварительно приготовленных им припасов составляло собой рацион «сверхпищи» — обезвоженные кубики высококалорийной еды. На орготе ее называют гичи-мичи, и мы тоже так звали ее, хотя между собой, мы, конечно, говорили по-кархидски. Чтобы продержаться шестьдесят дней, тратя в день по фунту, пищи у нас хватало. После того, как мы помылись и поели, Эстравен в эту ночь долго сидел у жаровни, прикидывая и вычисляя, что у нас есть и как и когда мы должны будем пустить это в ход. Весов у нас не было, и ему пришлось в качестве меры использовать фунтовую коробку из-под гичи-мичи. Как и большинство геттениан, он отлично разбирался в калорийности и ценности для организма каждого продукта; он знал уровень своих потребностей в самых разных обстоятельствах, и с достаточной точностью то, что нужно мне. Это знание на Зиме очень ценно для выживания.
Наконец, рассчитав наш рацион, он завернулся в свой спальный мешок и заснул. Всю ночь я слышал, как он бормотал во сне различные цифры: веса, дни, расстояния…
По грубой прикидке, нам предстояло пройти около восьмисот миль. Первые сто к северу или к северо- востоку, через леса и через северные отроги Симбенсина к большому леднику, ледовому щиту, который покрывал двойной выступ Великого Континента повсюду к северу от 45-й параллели, а местами спускался даже до 35-й. Один из этих протянувшихся к югу языков находился в районе Огненных Холмов, последних вершин Симбенсина, и этот район был нашей первой целью. Здесь, считал Эстравен, среди гор мы должны будем выйти на поверхность ледового щита, который откроется перед нами среди горных склонов или же на возвышенности, куда нам предстоит подняться с одного из выбросов ледника. В дальнейшем нам придется идти непосредственно по Льдам, прокладывая к востоку путь примерно в шестьсот миль. Недалеко от Залива Гаттен мы должны будем спуститься вниз и, двигаясь к юго-востоку, одолеть последние пятьдесят или сто миль по Шенсейским Болотам, на которых в то время будут лежать десять или двадцать футов снега, вплоть до границы с Кархидом.
Всю дорогу, от старта до финиша, нам придется идти по необитаемым и невозможным для жизни местам. Там мы не встретим ни одного Инспектора. Об этом надо было думать в первую очередь. У меня вообще не было никаких бумаг, а Эстравен сказал, что его документы очередной подделки просто не выдержат. Во всяком случае, хотя мне и пришлось многое перенести, я не изменился настолько, что меня не узнал бы любой, кто взглянет на меня. С этой точки зрения, маршрут, разработанный Эстравеном, был очень практичным.
Во всех остальных смыслах он был чистым сумасшествием.
Я держал свое мнение при себе, потому что твердо решил, что уж если мне придется погибнуть, то лучше, чтобы это случилось в пути бегства. Тем не менее, Эстравен все время думал над другими вариантами. На следующий день, когда мы тщательно укладывали и упаковывали груз на санях, он сказал:
— Если бы вы вызвали Межзвездный Корабль, когда он мог бы опуститься?
— В любое время, от восьми дней до полумесяца, в зависимости от того, где он находится на своей орбите по отношению к Геттену. Он может быть и по другую сторону солнца.
— Не быстрее?
— Не быстрее. Траектория кораблей НАФАЛ должна учитывать условия в солнечной системе. И корабль может двигаться в ней только на ракетной тяге, что займет у него самое малое восемь дней пути. А в чем дело?
Прежде чем ответить, он туго затянул шнур и тщательно завязал его.
— Я думал, не стоит ли обратиться за помощью к вашему миру, поскольку мой оказался беспомощным. На Туруфе есть радиомаяк.
— Какой мощности?
— Небольшой. Ближайший крупный передатчик должен быть в Кухумее, примерно в четырехстах милях к югу отсюда.
— Кухумей ведь большой город, не так ли?
— Четверть миллиона душ.
— Нам придется где-нибудь найти передатчик, а затем скрываться минимум восемь дней, так как Сарф кинется нас искать. Шансов немного…
Он кивнул.
Я вытащил последний мешок с каддиком из палатки, пристроил его на сани и сказал:
— Если бы я только вызвал корабль той ночью в Мишноре — той ночью, когда вы предупреждали меня — когда я был арестован… но мой ансибл остался у Обсле. Я думаю, он и сейчас у него.
— Может ли он его использовать?
— Нет. Не сможет даже случайно, возясь с ним. Установка координат очень сложная вещь. Но если бы только он оказался у меня в руках!
— Если бы только я знал, какая игра развертывается в тот день, — сказал он, улыбаясь. Он ни о чем не сожалел и не сокрушался.
— Думаю, что вы знали обо всем. Но я не верил вам.
Когда сани были нагружены, он настоял на том, чтобы весь остаток дня мы провели в безделье, накапливая энергию. Он расположился под пологом палатки, делая записи в маленьком блокноте, набрасывая своим мелким быстрым почерком вертикальные строчки кархидского письма — отчет за