Американец ни черта не понял из моих слов, потому что я говорил очень быстро и полузадушенным голосом.

Он подошел и снова толкнул меня в грудь, но я вцепился в воротник его рубашки и не упал. Тогда он ударил меня левой в подбородок, а потом в глаз. Я хотел достать его ногой в пах, но промахнулся, и он принялся дубасить меня кулаками по лицу и бил коленом в живот. Пока я не упал на гравий аллеи. Но он не успокоился. Уперся жирными коленями мне в грудь и стал что было сил молотить по лицу. Он меня почти достал, сломал передний зуб, но поранил кулак и тут же остановился. Встал, пыхтя и отдуваясь, и ушел из сада, выкрикивая имя Мишель.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы доползти на четвереньках до скамейки. Я сел и вытер лицо платком; зуб погиб, но боли я не чувствовал, только кровило сильно. Наверное, кретин сломал мне нос. Веки распухли, глаза лезли из орбит. Я утирал кровь и бормотал, а поскольку хмель из головы еще не выветрился, все повторял и повторял:

«Из-за этого мерзавца придется идти к дантисту, из-за этого мерзавца придется выбросить 2000 франков на дантиста».

Пять минут спустя я увидел, что Мишель и американец возвращаются с легавым. Я едва успел продраться через кусты и перепрыгнуть через изгородь. Я вернулся в Старый город и умылся в фонтане. Выкурил сигарету, чтобы прийти в себя. Зуб стало дергать; кусок от него откололся, и мне казалось, что нерв вылез через эмаль, как травинка из земли. Надо вернуться в мой заброшенный дом на вершине холма, подумал я.

Всю дорогу я почти бежал. На часах церкви в Гавани было без двадцати пяти пять. Машины ехали с зажженными фарами, животные шныряли парами тут и там, издавая странные крики. В голове билась мысль: «Я сблевал два раза, а завтра придется идти к дантисту, к чертову зубному дантисту». Я зациклился на мыслях о кожаном кресле и стальных подлокотниках, вертящихся в душном запахе амальгамы, смешанном с запахом дезинфекции.

[

]

Следующие три страницы тетради были вырваны. На четвертой фигурировал рисунок — вид города с борта самолета. Улицы изобразили шариковой ручкой. Красное пятно, напоминающее Сквер, сделали, приложив к бумаге большой палец, испачканный кровью из расковыренного прыща. В самом низу страницы, в левой части, остался след от затушенного окурка. Тушили тщательно, даже любовно, свидетельством чему — упавшая на бумагу ресница, автор явно слишком долго и слишком низко склонялся над своим творением. Судя по всему, между заполнением страницы, предшествующей отсутствующим, и первой идущей следом, прошло три или четыре дня. На последней странице пресловутой желтой тетради шариковой ручкой написано несколько строк. Низ листка разорван; много вычеркиваний: не все слова читаются, некоторые оборваны, шариковая ручка скользила по засаленной бумаге.

Утро воскресенья, дорогая Мишель,

Мишель с американцем, видимо, заявили в полицию и выдали мое укрытие. Сегодня рано утром меня разбудил шум; я испугался, встал и выглянул в окно. По холму молча карабкались несколько типов. Они двигались быстро и время от времени поглядывали на дом. Я сразу подумал, что это легавые, схватил, что попалось под руку, и выскочил в окно. Они меня не заметили, потому что прямо под окном росли розовые кусты. Я поднялся по склону над домом, взял влево и спустился по осыпи. Совсем рядом с ними. Видел, как они продираются через заросли ///////////////// колючих кустов. Я старался ступать как можно осторожней, чтобы, не дай Бог, не привлечь внимания шумом. ////////////////

Я выбрался на дорогу; сначала шел по обочине, потом по шоссе. Солнце недавно встало; слева, между соснами, проглядывало море. В воздухе разливался аромат смолы и травы. Я шагал медленно и спокойно, делая вид, что прогуливаюсь. Метров через пятьсот увидел спускавшуюся к пляжам тропинку и пошел по ней, решив убраться с шоссе, потому что полицейские, проезжая мимо, могли меня узнать. Я забыл в доме часы, но по положению солнца определил, что сейчас не больше восьми. Хотелось пить и есть. Я выпил шоколада и съел пирожок с яблоком в недавно открывшемся рядом с пляжем кафе. Сломанный зуб все еще болит. В кармане около 1200 франков. Я начал подумывать об эмиграции. В Швецию, в Германию или в Польшу. Итальянская граница совсем близко. Но это не… что без денег и документов. Еще я подумал, что, может, стоит повидаться с матерью. Записывать на пустой пачке ничего не понадобилось. Вообще-то я собирался просто оглядеться. В городе есть два типа жилищ — дома и приюты. Приюты существуют двух категорий — психушки и ночлежки. Ночлежки бывают для бедных и для богатых. В одних бедняки спят в отдельных комнатах, в других — ночуют в общих дортуарах. Где-то за койку в дортуаре платишь несколько франков, где-то проводишь ночь за так. Бесплатные ночлежки принадлежат Армии Спасения, но там не всегда принимают.

Вот почему так хорошо жить одному в заброшенном доме на холме.

Там, конечно, маловато удобств. Если хозяева не оставили ненароком какую-нибудь кровать, приходится спать на полу. Воду чаще всего отключают (остается только кран в саду, помнишь, Мишель?). Ты не защищен ни от грабителей, ни от всякой живности: приходится обороняться самостоятельно; когда ты один, не так-то легко справиться с клопами, комарами, пауками, а иногда даже со скорпионами и змеями. А еще могут внезапно вернуться хозяева. Слу…ся, люди впадают в ярость при виде незваного гостя. Оправдаться бывает трудновато, особенно если погода теплая, а ты молод и силен, то есть способен работать, да еще и собственное жилье со всем необходимым в городе имеешь. Иногда приезжает полиция, и тебя забирают за бродяжничество и вешают ярлык «без……..ных занятий», обвиняют в воровстве, дезертирстве, взломе, злоупотреблении доверием, шантаже или попрошайничестве.

Я не слепой и не калека. Свалю в холодные страны; заберусь в товарный вагон, доеду до Роттердама и стану просить милостыню на улицах. Сяду на тумбу на пристани, где вытряхивают рыбу из сетей, буду купаться на пляже. Может, сегодня появится собака. Воскресенье, 29 августа, почти девять утра. Жарко, воздух густой и тяжелый. Кажется, окрестные горы вот-вот воспламенятся. Здесь меня никто не найдет.

К не….. [

На обороте обложки Адам вывел свое имя, полное имя: «Адам Полло, мученик». Трудно что-либо утверждать наверняка, но вполне вероятно, что воспроизведенный выше текст был закончен там, где его позже случайно нашли — в мужском туалете снэк-бара «Торпедо».

* * *

Р. После полудня, где-то около часа, он пришел на пляж, расположился в самом центре, прямо на раскаленной гальке. Чтобы воздух обдувал худое длинное тело, он лежал на спине, опираясь на локти, совсем близко к воде. Мимо берега то и дело пролетали скутера, тащившие на привязи лыжников, и расходившиеся по морю волны выплескивались ему на пятки.

Издалека и со спины он мало изменился. Все те же ярко-синие плавки в пятнах мазута, те же солнечные очки в тонкой металлической оправе золотого цвета. Сложенная в стопку одежда лежала рядом, прикрытая газетой двухмесячной давности; она была открыта на середине, на статье о железнодорожной аварии, но боковой ветер перевернул все страницы до последней, с рекламой мальчика, поедающего спагетти с сыром. Чуть дальше по берегу босоногий малыш играл в воде, совсем один. Адам на него не смотрел; Адаму теперь было около тридцати лет.

Голова у Адама была вытянутая, слегка заостренная к макушке. В подстриженных ножницами волосах и бороде было полно колтунов и «лесенок». Лицо осталось красивым — большие глаза, мягкий, неправильной формы нос, гладкая, как у юноши, кожа щек под желтой бородой. Выгнутая из-за положения рук грудь с выпирающими ребрами выглядела хилой. Плечи — мясистые в верхней части, но мускулистые, предплечья худые, костистые, руки коротковатые, широкие и пухлые, явно не способные расстегнуть

Вы читаете Протокол
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×