пришлось. Какое-то смутное чувство тревоги разбудило его. Он открыл глаза, ощущая всем своим существом, что ему угрожает опасносгь.
Над горами лежала тихая прозрачная ночь, вся пронизанная голубоватым светом полной луны. Все было спокойно вокруг, но ему почему-то казалось, что именно в этом спокойствии и таилась угроза.
Вблизи мелькнула тень. Лопатин, не шевелясь, пригляделся. Ему почудилось, что над черным силуэтом куста приподнялась голова человека… Да, несомненно, это был человек. Он держал в зубах нож.
— Эй, кто там?! — окликнул Лопатин.
Маймун присел и, кляня чуткость стрелка, пополз в противоположную сторону.
Маймун был хорошо осведомлен о выезде охотничьей команды в Люкку и не терял ее из своего наблюдения. Весь день он находился у верного человека, чтобы не выдать своего появления, и получал от него точные сведения. Появившийся сверхметкий стрелок мог принести большие неприятности, и в первую очередь политической стороне дела. Маймун решил уничтожить его. Но затея эта не удалась. Теперь, проклиная собственную неосторожность, он утешал себя мыслью, что стрелок все же не уйдет от него.
Лопатин продолжал наблюдать, но головы человека больше не было видно. Решив, что все же это ему померещилось, он поднялся и пришел к лошадям.
Дневальным у лошадей стоял красноармеец Темир. Лопатин спросил, не видел ли он чужого человека. Нет. Молодой татарин уже второй час стоит на посту, по ничего не заметил.
Внезапно вдали прокатился выстрел. Вслед ему раздался второй, третий, и, сливаясь в почти непрерывную дробь, часто загремела стрельба. Потом в той же стороне показались красные отблески пламени.
— В ружье! — крикнул Лопатин.
Спавшие бойцы зашевелились, вскакивая и разбирая оружие. Лошади тревожно затопали.
— В чем дело, товарищ командир? — спросил спросонья Харламов.
Лопатин молча показал рукой в направлении выстрелов.
— Не на нашего ли командира напали? — предположил Сачков, слыша, что выстрелы доносились со стороны сада Гафур-ака. Он вызвался выяснить причину Стрельбы.
Получив разрешение, Сачков вскочил на лошадь и помчался по пыльной дороге.
Лопатин прислушивался к звукам несмолкающих выстрелов и решал, что ему предпринять, если это действительно басмачи. Послышался топот скачущей лошади.
— Сачков едет, — объявил Харламов.
Взводный с ходу сдержал присевшую на задние ноги разгоряченную лошадь.
— Что там? — спросил Лопатин.
— Ну и бой идет, товарищ командир! — отвечал Сачков.
— Басмачи?!
— Какие там басмачи! Алеша свиней бьет! Они с командиром эскадрона в дыру, в сад, целое стадо впустили. Потом дыру завалили. Костры зажгли. Вот Алеша и лупит их прямо с дувала. А дувал высокий — свиньям не перескочить.
— Ловко!.. Много набили?
— Кто его знает? Я не считал…
Теперь спать никому не хотелось. На востоке белело.
Сачков попробовал считать убитых свиней по количеству выстрелов, но сбился со счета.
С гор повеяло холодом. На сухую траву пала роса. Зябко поеживаясь, Харламов отвьючил шинель, накинув ее на свои широкие плечи. Примеру его последовали остальные. Выстрелов уже давно не было слышно.
Должно быть, там дело закончилось.
На дороге появились два всадника. В одном из них Лопатин узнал Вихрова. Другой был коновод.
— Ну, как с полем, товарищ командир? — спросил Лопатин, когда Вихров подъехал и слез с лошади.
— С полем, — отвечал Вихров, улыбаясь. — Алеша двадцать семь свиней положил.
— Сколько?! — чуть ли не в один голос вскрикнули все.
— Не верится? Я сам не верил, пока не пересчитал. Двадцать семь да еще три больших поросенка. Ну этих-то он штыком заколол. Следовательно, постарался.
— Этак у товарища Афанасьева, я полагаю, и соли не хватит! — подхватил Харламов, смеясь. — Ну и хват Алеша! Стало быть, настоящий охотник.
— А там, собственно, никакой охоты и не было, — сказал Вихров. — Так, побоище, избиение. Алеша и сам так говорит…
Прошло почти два месяца, как Кузьмич находился в плену. Курбаши Махмуд-Али не поправлялся и посматривал на лекпома злыми глазами.
За это время Кузьмич, хорошо изучив расположение басмаческой базы, пришел к убеждению, что бежать отсюда нельзя. К горной вершине, где у родника пресной воды находился стан Махмуда-Али, вела единственная, прикрытая сильным караулом дорога. Позади вершины был совершенно отвесный обрыв глубиной больше ста сажен. Оттуда, со дна пропасти, как огромные окаменелые пальцы, поднимались острые скалистые пики.
Улугбек со злобной усмешкой посматривал на лекпома. Как-то утром Кузьмич увидел около своей юрты будто нечаянно оброненный свежеоструганный кол.
«Да, плохи дела, — думал лепком, — факт, пытать будут злодеи». И он решил, по примеру Латыпова, не даваться в руки мучителей, а броситься в пропасть. Но было уже поздно: вечером у его юрты был выставлен караул.
Кузьмич долго не мог заснуть в эту ночь. Он лежал с открытыми глазами и думал о прошлом. Перед ним проходила вся его жизнь. Он видел себя то мальчишкой в компании таких же, как он, сорванцов, крадущим огурцы в чужом огороде, то подростком, скачущим в ночное, то солдатом на полях русско- японской войны. Но наиболее яркие картины вызывали воспоминания о дружбе с Климовым. «Эх, Василий Прокопыч, — с горечью думал лекпом, — так вы и не узнаете, какой геройской смертью погиб ваш боевой друг Федор Кузьмич!»
Да, Кузьмич был уверен в том, что не посрамит свое звание и погибнет геройски. «Пускай злодеи сажают на кол, — думал он. — Назло им, факт, возьму и не пикну!..» Он храбрился, но все же волосы шевелились у него под чалмой. Потом он опять начал думать о жизни и переживать минувшее. Под утро он все же заснул. Ему приснилось родное село. Он сидел на завалинке хаты. Через открытое окно слышно было, как мать шила на швейной машине. Он сидел и ждал, когда она уйдет в лавочку и можно будет самому покрутить ручку. Это было его любимым занятием в детстве, хотя ему не один раз попадало за самовольство. Наконец мать ушла. Он бросился к машине и поставив колесо на холостой ход, с упоением стал крутить ручку. Сильнее! Сильнее! И ему уже кажется, что это совсем не машина, а поезд, и он сам не Федька, а машинист. Тра-та-тра-та-тра-та-та! — гремел паровоз. Но вдруг машина застучала так громко, что он испугался и от страха проснулся. Слышался топот, крики, ружейные выстрелы. Совсем рядом стрелял пулемет. Кузьмич в чалме и халате, выбежал вон. В рассветном тумане тут и там скакали всадники в малиновых бескозырках. Они взмахивали шашками и рубили басмачей. Один из них, увидев Кузьмича, погнал на него свою большую серую лошадь.
— Стой, товарищ! Не бей! Не руби! — не своим голосом крикнул Кузьмич. — Я табиб! Табиб! Тьфу, доктор, черт его забодай!
— Ты как сюда попал! — спросил боец, нерешительно опуская клинок.
— Пленный я, товарищ. Факт. В плен меня взяли.
— Чего он тут врет, белогвардейская морда? — сказал другой боец, наезжая на Кузьмича. — По роже видно — генерал.
— Ладно. Отведем его к командиру. Там разберутся…
Покончив с басмачами, бойцы столпились у юрт.
— Хлопцы, слышали? Белогвардейского генерала поймали, — сказал чей-то голос.
— Где он?
