надо. Главного-то мы не нашли.
— Сначала бы выход найти, — робко напомнила Алена. «Найдем и выход!
Но они не нашли ни документов, ни выхода из подвала. Положение становилось серьезным.
— Вот что, — сурово произнес Антон, — надо подсчитать продовольственные ресурсы. Установим строгую норму, как в блокаду.
Подсчитать оставшуюся провизию было несложно: две банки консервов, рыбная и мясная, нетронутый кулечек с соевыми батончиками, печенья две пачки, плавленый сырок, полбуханки хлеба. Плохо обстояло дело с водой — бутылка лимонада и остывший чай на донышке термоса. Хорошо, что забыли про лимонад, когда Алена заикала. Икота и так прошла, а драгоценная жидкость осталась нетронутой.
— Воду экономить прежде всего! — приказал Антон. — Человек без пищи месяц прожить может, а без воды…
Он не договорил, молчали и Алена с Ростиком. Все, наверное, подумали об одном и том же: неужели придется сидеть в подземном заточении месяц? Тридцать суток! Нет, дольше месяца: если растянуть продовольствие по блокадной норме, они могут прожить много-много дней, не дней — сплошных ночей…
— Как у нас со свечками? — спросил Антон. Он все-таки не терял присутствия духа.
Осталось четыре свечи и огарок.
Антон задул огонек.
— Совещаться и в темноте можно.
На сердце стало еще тягостнее.
— Я читал, — печальным голосом заговорил Ростик, — что в блокаду ленинградцы соблюдали «закон сохранения энергии». Люди старались меньше двигаться, экономили силы.
— Ерунда! — отрубил Антон. Не такой у него был характер — сидеть сложа руки, покорно ждать конца.
— Это правда, — сказала Алена, — но только не помогало. Даже наоборот.
— Вот именно! Кто экономил себя, погибал еще скорее. Отец рассказывал, что в Ленинграде школы работали. В бомбоубежищах или просто на квартире где-нибудь. И те, кто учился, те выжили.
— Не все, — грустно произнесла, будто подумала вслух, Алена. Ей вспомнился рассказ о маленьком Алеше Градове, который просил супа.
Когда люди в одинаковом положении, у них и мысли совпадают.
— Не все, — со вздохом подтвердил Антон. — Мой брат, например. Но он же не учился, его только собирались записать в школу, в первый класс…
Тут все вспомнили школу, свой родной класс, учительницу.
— Хотел бы я знать, — сказал Антон, — Светлана Васильевна переживает за нас?
— А ты как думаешь! — сразу горячо вступилась Алена. — Она знаешь как болеет за нас? Думаешь, ей твои фокусы и грубости просто так, ничего не стоят? Люся видела, как Светлана Васильевна даже плакала. Из-за этого всего!
Люська Шибалова, конечно, не авторитет. Люське Шиба-ловой насплетничать, что Антону сквозь щелочку в зубах на два метра плюнуть.
Но все- таки Антон почувствовал себя виноватым.
— Выйдем, больше не буду так. — В голосе его прозвучало раскаяние.
— Прощения попросить надо, — с учительской строгостью сказала Алена. Когда она начинает говорить таким голосом, спорить и возражать бесполезно. И права ведь: надо признать свою вину перед человеком, если сам человеком хочешь быть.
— Хорошо, — безропотно согласился Антон.
— Только выйти еще надо…
Как?
Пробраться назад, к завалу, и пытаться продолбить выход к реке? А если тоннель обрушился на всю длину? Жизни не хватит на такую работу.
Вскрыть бетонный потолок?
— А если… — Антон и Ростик сказали это одновременно. И смолкли.
— Что «если»?
Мальчики не видели, но почувствовали, что Алена подалась к ним.
— Нет, нельзя, — здраво отказался Ростик. — Сдетонирует весь склад.
— Вы же говорили, что, когда далеко, не взрывается, — напомнила Алена. Она ухватилась за этот единственный выход.
— Разве что… — раздумчиво заговорил Антон, — тоннель…
— Конечно! — воскликнула Алена.
И, как обычно, прекрасную идею погубил Ростик:
— А где детонаторы взять?
— Найти. — Голос Антона опять окреп. — Зажигай, Ален!
— Мины?!
— Свечу.
— Они должны в комплекте храниться, — авторитетно заявил Антон. — Где мины, там и взрыватели. Только в других ящиках.
Ящики с взрывателями, очевидно, поменьше минных. В штабелях лежали одинаковые ящики, деревянные, с планками для рук, с черными трафаретными цифрами и буквами непонятных индексов.
Решили искать по размеру.
Все ящики как близнецы.
— Между штабелями могут быть. Или под низом, — высказалась Алена. Девчонка, ничего не соображает!
— Кто же держит взрыватели под целой горой мин! — Антон говорил таким тоном, словно хранение боеприпасов его специальность. — Нашел в своей жизни одну-разъединственную противотанковую мину и уже завоображал неизвестно что.
— В войну все могло быть, — упрямо сказала Алена.
— В войну… — протянул Антон. И вдруг подумал, что они сейчас в настоящей военной обстановке. Враг отрезал их от своих, завалил все выходы, ждет, когда запросят пощады. А они не сдадутся! Ни за что! Как ленинградцы. — В войну, — еще раз сказал Антон, но уже иным голосом. — В войну знаешь как действовали? Или — или! И мы должны рисковать.
Какому еще риску он собирался подвергать себя и своих товарищей? Во имя чего? Конечно же, во имя спасения, во имя свободы, жизни.
— Лучше умереть стоя!
Знаменитые эти слова Антон произнес с пафосом.
Но их ведь никто и ничто не заставляло опускаться на колени. Они могли умереть здесь, в подземелье, стоя, сидя, лежа. Умереть от голода, от жажды, от нехватки кислорода.
Странно, но дышалось совсем не трудно. Сырая затхлость, но дышать есть чем. Значит, откуда-то воздух все-таки проникает сюда!
— Где-то есть щель, — как заклинание произнес Ростик.
Вообще- то и Антон полагал так. Хотя, с другой стороны, выдышать весь кислород в таком громадном помещении сразу невозможно.
— Давайте еще раз осмотрим.
Осмотрели. Сожгли огарок и почти целую свечу. Неприступные стены, непробиваемый пол, несокрушимый потолок — и ящики, ящики, ящики.
— Придется взрывать, — принял окончательное решение Антон. — Возражения есть?
Возражений не было. Не было и детонаторов.
— Переложим все штабеля, до последнего ящика, а найдем. Не может быть, чтобы ничего не было.
— За такую некомплектность под трибунал отдать мало! — сурово сказал Ростик.
Ему не перечили. Трибунал так трибунал. Где он только?