– …насчет…
– …разобраться.
– …туалета?
– Лучше я побегу, перехвачу их до начала лекций.
– Ру, он вот-вот выскользнет у тебя из рук, – предупредила Трейси, поднося чашку кофе к губам.
– У меня много чего скользит в руках, – ухмыльнулся тот.
Трейси хрюкнула прямо в чашку, расплескав кофе по всему столу.
– Извините, некогда любоваться, как вы устраиваете здесь свинарник, надо идти отлавливать квартиросъемщиков, – сказал я.
И ушел. Ру с Трейси сливали кофе со стола в пепельницу закатанным в пластик меню.
Размораживание холодильника – одно из самых серьезных испытаний отношений на разрыв. Я льстил себе мыслью, что кому-кому, а мне хватает мудрости, чтобы понять: ничто на свете не стоит мучений и нервных расстройств, связанных с этой процедурой. Я бы согласился пожертвовать морозилкой, отдав ее во власть цепких толстых щупальцев безжалостного льда. В ловушку, расставленную Урсулой, я угодил за ужином.
– Эй-эй-эй, – сказал я, когда Джонатан начал сползать со стула, стремясь улизнуть из-за стола, – доешь свой горох.
– Я не люблю горох.
– Нет, любишь.
– Не люблю. Горох – гадость. Я его ненавижу.
– Тихо. Раньше ты любил горох.
Первобытный инстинкт родителя заставляет меня говорить за столом самые разные вещи. Например: «Что значит „не люблю“? Горох – прекрасная еда».
– Нет, не любил.
– Когда ты был совсем маленький, ты его ел.
Джонатан метнул в меня взгляд, в котором читалось: «А чего-нибудь пооригинальнее не мог придумать?»
– Ладно, съешь хотя бы половину, – пошел я на попятную. – Я тоже не очень люблю горох, но ем же. Нельзя выбрасывать еду, ведь (я едва удержался, чтобы не сказать: «В мире полно голодающих людей») всего несколько горошин осталось.
– В холодильнике упаковка завалялась, – пожала плечами Урсула, – надо было доесть.
– А я люблю горох, – вставил Питер.
– Несколько? – фыркнул Джонатан. – Целых тридцать четыре штуки, посмотри.
– А я люблю горох, – повторил Питер.
– Вон Питер любит горох, пусть он и доест, – нашелся Джонатан.
– Так не пойдет.
– Почему?
– А потому, что мы – родители и нам решать, кто будет есть горох и сколько.
Сурово сдвинув брови, расправив плечи, я восседал в грозном молчании, словно неумолимый властелин. Урсула же взяла и попросту перебросила горох с тарелки Джонатана на тарелку Питера.
– Займешься укладкой вещей? Только посуду сначала помой.
– Стоит ли? При преждевременных сборах всегда возникает соблазн упаковать лишнее. Потом приходится распаковывать в поисках вдруг понадобившейся вещи, а переезд еще и не начинался.
– До переезда осталось всего ничего. Не забывай, что на следующей неделе мы уже будем в Германии.
– Какая разница… – Я закончил фразу неопределенным жестом.
– Ладно. Может, ты и прав. – Слова Урсулы отозвались в моих ушах тихим щелчком взводного механизма, который слышит солдат, наступивший на противопехотную мину. – Тогда разморозь холодильник.
– Не-е-е-е, – заморгал я.
– Его необходимо разморозить перед отъездом, ясно же. Я уже освободила морозилку.
– Но почему я?
– Твоя очередь. Я размораживала в прошлый раз.
– С чего ты взяла?
– Неужели ты думаешь, – Урсула медленно роняла слова, будто застывшие капли яда, – что я могла забыть, как размораживала холодильник?
– О-о-о-о! – сник я.
– Шевелись, – наседала Урсула. – И так уже поздно.
