– А еще царь прислал к нам своим послом Старого и свою царскую грамоту. Любо ли вам, атаманы- молодцы и казаки лихие, слушать в кругу царскую грамоту?
Двенадцать тысяч казаков зашумели:
– Любо!
Старой снял шапку с малиновым верхом, вышел вперед, поклонился кругу. По всему морю людскому прошел шепот, каждый хотел, чтоб его приметил атаман, глянул в глаза добрые и запомнил, что он ему друг – в беде и в радости.
Затихло людское море.
Все поснимали шапки, стали ближе, сгрудились.
– Царь жалует вас грамотой! – сказал Старой. – Что в царской грамоте написано, то всем закон!.. Слыхали все?
– Слыхали!
– Сам царь ее писал, а мне велел читать вам грамоту.
– Читай!..
– Ну, слава богу, прочитаю.
– А ты постой, – перебили ближние, – скажи-ка наперво, хлеба царь прислал?
– А хлеба не прислал.
– Жрать грамоту царя не будешь!..
– Не шумите!
– А пороху прислал?
– И пороху со мной не прислано.
– А чем же врагов бить? Свинца не прислано?
– Не прислано, – сказал Старой.
– А денег царских не привез?
– И денег царских не привез.
– Сам жив-здоров – и дорого! – крикнул Татаринов. – Чего вы глотки рвете? Пускай читает. Послушаем, обсудим.
– Послушаем! Читай! Кому не любо – рот заткни!
– Нам невтерпеж! Все грамоты да грамоты! Когда же дело будет?
Старой сломал печати, разорвал пакет и стал читать:
– «Донскому войску с выговором, в нижние и в верхние юрты, атаманам и казакам…»
– Вот это да! С выговором?! – с усмешкой сказал Васильев.
Лицо Старого покрылось краской. Он сам не ждал, что ему доведется начинать с этого. И все море, колыхавшееся перед ним, заревело.
– У-дру-жил! Порадовал! Привез подарок царский. А может, ту грамоту чернил совсем не царь?
– Чернил-то царь, да я не знал. Слушайте же!
– «…Мы наперед сего писали вам и говорили многажды, чтоб вы на море не ходили… А в прошлом году турской Амурат султан присылал к нам посла своего, гречанина Фому Кантакузина, о братской крепкой дружбе. Вам писано: только вы, атаманы и казаки, учнете на море ходить и турским людям тесноту чинить, села и деревни воевать, – и вам, атаманам и казакам, от нас, великого государя, быти в великой опале и в великом наказанье, а от отца нашего, святейшего патриарха Филарета Никитича Московского и всея Руси, быти в вечном запрещенье и в отлученье. А вы на море ходили, суда громили и на крымские улусы ходили и воевали. С азовцами вы задрались и с крымскими людьми задрались. Вы их улусы грабите и воюете и людей побиваете».
Тут Мишку Татаринова взорвало. Со злостью шапку наземь хлопнул и крикнул:
– О чем мыслят царь да бояре? Джан-бек Гирей нас задирает! Пограбил басурманин нас. В полон людей побрал!
Старой менялся в лице, мял грамоту в руках. Такого он не ждал.
– А ты дочитывай! – сказал, смеясь, Васильев. – Потеха! Ай да посмешище! Ой, грамота царя!
Старой продолжал:
– «…А посланники наши, Степан Торбеев да подьячий Иван Басов, приехав к Москве, сказывали, что от Джан-бек Гирея им было великое притеснение в Крыму. В Чуфут-кале сидели. А вы делаете то изменою царю и отступлением от бога!»
– Ну, воля государева! – не утерпел и Каторжный. – Слыхали?.. Алеша, друг, да ты ли эту грамоту привез? Глазам своим не верю.
– Привез! – с досадой и обидой сказал Старой. И читал дальше:
«…Воровством и лакомством кровь неповинную проливаете. И вы есть за то злодеи и враги креста Христова. А ведаете вы, что турский султан Амурат и крымский царь Джан-бек Гирей с нами в крепкой дружбе?..»
