Он встал с кресла, обошел столик и остановился перед Лялей. Затем сделал неуклюжий реверанс и дурашливо произнес:

– Силь ву пле, мадам! Ра-азрешите пригласить вас на кадриль-мандриль! Па де тру-а, и все такое!

Ляля нахмурилась, но Риневич крепко обхватил ее предплечье своими крепкими пальцами и почти рывком поднял на ноги.

– Что ты себе позволяешь! – вскрикнула Ляля. – Немедленно отпусти мою...

И тут Риневич поцеловал ее в губы – грубо, смачно, больно. Ляля вырвалась и влепила Риневичу пощечину. Голова Риневича мотнулась в сторону, но он не выпустил Лялю из объятий, наоборот, прижал ее к себе еще крепче.

– Вот это удар! – насмешливо сказал он. – Я думал, ты – мой розовый бутончик, а ты просто боксер какой-то. Майк Тайсон в юбке. Пардон, в платье. Кстати, давно хотел поинтересоваться, а что у тебя под платьем?

– Олег, ты пьян. Сейчас придет Генрих. Отпусти меня и уходи, пока не поздно.

Риневич сделал грустное лицо и, паясничая, вздохнул:

– В том-то и дело, бутончик. Боюсь, что уже слишком поздно.

Неожиданно его рука быстро скользнула по бедру Ляли и тут же оказалась у нее между ног. Ляля вскрикнула и изо всех сил оттолкнула от себя Риневича. Однако не тут-то было. Риневич лишь пьяно хохотнул в ответ, затем развернул Лялю и швырнул ее лицом на диван. Его сильные пальцы впились в ее волосы.

– Не нравятся мои поцелуи, сука? – рявкнул он, вдавливая рукой голову Ляли в диван. – А как насчет остального?

– Олег, пожалуйста... – стонала Ляля. – Пожалуйста, не надо...

Риневич грубо задрал ей платье.

– Ну-ка, посмотрим, что тут у тебя, бутончик... О! Да у тебя тут все, как у нормальной бабы! Значит, тебе можно засадить?

Ляля напряглась и попыталась вырваться, но алкоголь и какая-то странная, клокочущая, глухая ярость удвоили силы Риневича. Он засмеялся:

– Гляди-ка – чудеса медицины! Интересно, почувствую я себя педиком, когда буду тебя трахать, или нет? Ну-ка, попробуем.

Риневич принялся расстегивать ширинку. Однако попробовать он не успел.

Чья-то сильная рука схватила насильника за шиворот, оторвала его от Ляли и отшвырнула к стене. Риневич ударился спиной о радиатор батареи и застонал от боли. Однако быстро поднял голову и, увидев надвигающегося на него Генриха Боровского, молниеносным движением выхватил из кармана пиджака револьвер и направил его на своего бывшего друга.

– А ну стоять! – визгливо крикнул он.

Однако Боровский не остановился, тогда Риневич быстро перевел пистолет на Лялю.

– Стоять, я сказал! – снова рявкнул он.

Боровский остановился как вкопанный. Ляля тяжело поднялась с колен, оправила порванное платье, села на диван и закрыла ладонями лицо.

– Вот так-то лучше, – похвалил Риневич. – А то ишь какой грозный! Прямо как каменный гость!

Он натянуто засмеялся. Лицо Боровского оставалось бледным и неподвижным. Риневич перестал смеяться и воскликнул, указывая пистолетом на оцепеневшую Лялю и повысив голос почти до хриплого визга:

– Геня, старина, ты пойми – он же мужик! Тебе не противно, когда ты вспоминаешь, как мы когда-то были в душе? Ты же видел его член!

Боровский молчал. Из его широкой груди вырывался хрип, кулаки были крепко сжаты, он не спускал потемневших глаз с Риневича.

– Ладно, – миролюбиво сказал Риневич. – Ты сейчас слишком взволнован. Надеюсь, ты все поймешь и успокоишься. Ты ведь всегда умел трезво оценить ситуацию. Пойми, старина, я не могу допустить, чтобы мой друг жил с мужиком. Ладно бы еще с мужиком, а то с этой... тварью из преисподней.

Боровский ринулся на Риневича, но тот вновь поднял револьвер, направив его на Лялю:

– Стоять!

Боровский резко остановился, словно натолкнулся на невидимую стену.

– Ишь, какой горячий, – ухмыльнулся Риневич. – Только дернись – обоих положу! – Он сощурил свои водянистые блекло-голубые глаза и сказал угрожающим голосом: – Завтра, Геня... Завтра об этом узнают все газеты. Я сделаю это для твоего же блага, старик. Иначе эта тварь, этот гребаный гермафродит не оставит тебя в покое.

Густые брови Боровского сошлись над переносицей, превратившись в сплошную черную полосу.

– Ты не посмеешь, – тихо сказал он.

– Я? – Риневич рассмеялся. – Еще как посмею! Ты меня знаешь, Геня, я всегда выполняю свои обещания. Но ты можешь все исправить. Нет, правда, сделай все сам! Вышвырни эту мразь из своего дома! Тогда все останется в тайне, и ты будешь жить, как прежде, как нормальный мужик.

Боровский молчал. Его сжатые кулаки побелели.

– Ладно, – миролюбиво сказал Риневич. – Даю тебе на размышление сутки. Решай. – Он поднялся на ноги, по-прежнему держа Лялю в прицеле револьвера. – А сейчас я удаляюсь. И не вздумай делать резких движений. Ты знаешь, я умею пользоваться этой игрушкой.

Риневич медленно, по стеночке, дошел до конца комнаты и нырнул в полутемную прихожую. Через мгновение Генрих и Ляля услышали, как хлопнула входная дверь.

– Вот так все и случилось, – сказала Ляля. – Я хотела уйти, но Генрих запретил мне. – Взгляд Ляли был опущен в стол, щеки ее порозовели, но глаза оставались сухими. – Я думала, что если я уйду, у него все наладится, – сказала она своим хрипловатым, низким голосом. – Но он не позволил мне уйти. Он сказал, что любит меня так же крепко, как все эти годы. Я сказала: «А как же Риневич? Ведь он выполнит свое обещание». А Генрих ответил: «Не выполнит. Не такой он идиот. В любом случае – доверься мне, я решу эту проблему». – Ляля вздохнула и добавила: – Вот и решил.

Лицо Турецкого было сосредоточенным, но за этой сосредоточенностью прятались смущение и растерянность.

– Н-да, – сказал он задумчиво, поглядывая на мужчину... (женщину?) из-под нахмуренных бровей. – Значит, вы сделали операцию два года назад?

Ляля кивнула:

– Да. Это Генрих помог мне решиться. Он нашел меня два года назад. Сказал, что в Москве давно уже делают такие операции и что он все оплатит. Сначала я не хотела... мне было страшно, понимаете? Но Генрих все время был рядом со мной. В конце концов он убедил меня. А потом... – Ляля подняла взгляд на Турецкого и сказала глубоким, четким голосом: – Потом мы поженились. Мы с Генрихом любили друг друга. И поверьте мне, это не просто слова.

Турецкому захотелось курить. Он рассеянно захлопал себя по карманам.

– Скажите, Александр Борисович, – снова заговорила Ляля, – мой рассказ как-то поможет Генриху?

– Думаю, да, – кивнул Турецкий. – Теперь можно доказать, что он действовал в состоянии аффекта. А это уже совсем другая статья.

Ляля шевельнула губами и тихо спросила:

– И вы... сделаете это?

– Это моя работа, – ответил Турецкий.

Тогда Ляля улыбнулась и произнесла всего лишь одно слово, и это было слово «спасибо».

Эпилог

Ирина Генриховна открыла дверь и увидела на пороге улыбающегося Меркулова. Седая шевелюра Константина Дмитриевича была аккуратно причесана, под расстегнутым пальто виднелись костюм, белоснежная рубашка и бежевый галстук. В одной руке Меркулов держал букет тюльпанов, в другой – бумажный пакет с явно угадываемыми очертаниями бутылки.

– А, здравствуй, Костя! – Ирина впустила Меркулова в прихожую, закрыла за ним дверь и поцеловала в щеку. – Ты, я смотрю, тоже с шампанским?

Вы читаете Тень Сохатого
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату