—
И я и не спорю с тобой, прав или нет? Суд дал срок.
—
Так что теперь?
—
Заболел мой сын. Ушел в зону здоровым человеком, а в бараке чахотку зацепил. От зэков заразился. От него теперь и половины не осталось. Не узнали его на последнем свидании. Старей меня выглядит. А в зоне лечить нечем, нет лекарств. Умрет мой мальчишка, и дети его сиротами останутся. Мне уже за семьдесят. Сколько протяну? Да и помочь особо нечем. Сдохну, никого на свете нет, ни единой родной души. Да и отца не дождутся: болезнь сожрет, —
всхлипнул
человек коротко.
—
Так
что
от
меня хочешь? — присел Гошка на
корточки, закурил.
—
Понимаешь,
я говорил с начальником зоны. Он
сказал,
что болезнь эта заразная, может всю семью покосить, но и в зоне держать нельзя, опасно для других. И в то же время отпустить не может без согласия милиции и твоего добра.
—
У Рогачева был? — спросил Георгий.
—
Ходил к нему. Он ответил, что не может решить судьбу сына в одиночку. Пока ты свое слово не скажешь, к нему не приходить.
—
Иван Лукич, ну, положим, я соглашусь, но вед вы целой семьей рискуете. Все откинетесь, до единого! Кому в радость такое? Чахотка — не понос. С годами, до конца жизни лечат. Нешто никого не жаль.
—
Всех жалко! От того к тебе пришел. Мы своего не в дом привезем, а враз к дядьке. Он лесника: работает. Лечить умеет и нашего берется на ног поставить. Да ты его знаешь — Яков Торшин! Он про тебя много доброго говорил нам, хвалил как человека. Оттого и насмелился прийти.
—
Сына как зовут, напомни.
—
Толик Хохорев, а отчество — Иваныч, — засветилась надежда в глазах.
—
Это тот, который с рогатиной за мною по тайге гонялся? — прищурился Гошка.
—
Но не достал и не ударил ни разу…
—
Сколько ему дали?
—
Пять лет.
—
Не достал, говоришь, не ударил? Если бы достал, не пятак, червонец получил бы гад! — вспомнил Гошка Анатолия.
Тот наловил много рыбы и вместе с женой выдавливал из кеты икру. Когда подошел инспектор, Хохорев тут же ухватился за рогатину, которую держал под рукой именно для Корнеева. Гошка рот не успел открыть, как Толик бросился к нему с рыком:
—
Урою паскуду! Сгинь, падла!
Инспектор еле успевал перескакивать коряги, петлял зайцем меж деревьев и еле сумел заскочить ; в лодку. Хохорев зацепился за сук дерева, упал. Эта маленькая заминка помогла поселенцу, дала возможность уйти живым от рассвирепевшего мужика, который еще долго орал вслед Гошке всякие пакости.
—
Просишь за козла! А ведь он убить хотел, да случайность помешала. Зато теперь сама судьба поймала его. Это неспроста. Такой выйдет. Не даст покоя никому. Его нельзя прощать. Он на доброе не способен. А помогать, вытаскивать его из зоны, чтоб завтра он снова пытался убить кого-то, извини, Иван Лукич, но я — не тот придурок! И добро не дам! — встал Гоша и указал на калитку, дав понять, что разговор закончен.
Не успел поселенец сесть за стол позавтракать, как услышал во дворе детский плач. Он вышел и увидел жену Анатолия. Она оставила во дворе дома двоих детей, сама вышла за калитку:
—
Сумел посадить их отца, теперь сам расти этих детей! Мне нечем кормить. Ты — изверг и сволочь! — кричала женщина, убегая.
—
Дура, тормози! Их тебе вернет милиция! А не возьмешь, до смерти запрут в психушке!
Но она не вернулась, убежала, а Гоша, взяв детей за руки, повел их в милицию.
Жители поселка оглядывались на инспектора, смеялись, подначивали:
—
Когда
успел стать многодетным?
—
Куда волокешь ораву голожопых? Тебе и под них никто не подаст!
Георгий шел, сцепив зубы. Войдя в милицию, оставил детей у дежурного, сам пошел к Рогачеву. Тот говорил по телефону и жестом потребовал, чтобы Гоша вышел в коридор и подождал, когда позовут.
Корнеев нервничал. Он слышал, как кричали дети. Их плач дошел и до слуха Стаса. Он вышел в коридор, увидел Гошу и спросил:
—
Кто там орет?
—
Дети Хохоревых.
—
Зачем они здесь?
—
Я их привел! Их мать ко мне притащила, мол, сумел посадить отца, теперь сам воспитывай! До нее старший приходил, Иван Лукич, просил, чтоб простил сына. У него чахотка…
—
Ну, и что ты решил?
—
Отказал ему. Не тот человек, которому стоило б простить. Я помню, как он гонялся за мною по тайге.
Если б догнал, убил бы не задумываясь. Я это в дел и понял, мужик без стопоров. Такого на вол отпускать не стоит. Он сдвинутый. Его и на зоне тол ко в одиночке держать надо. Этот с «репой» не дрожит, и баба у него шибанутая. Детей жаль, но и по них не прощу козла. Ведь потом все поселковы хмыри меня на смех поднимут.
—
Нет, Гош, ничего такого не случится.
—
Да завтра сотни таких Толиков придут. Все баб своих сопляков ко мне потянут, — злился Гошка.
—
Не кипи! Умер Анатолий! Мне только что звонил начальник зоны.
—
От чахотки?
—
Нет! Пытался бежать и был застрелен охраной.
—
Иван Лукич говорил, что сын совсем ослаб!
—
Не знаю. Возможно, хотел использовать последний шанс, но ему не повезло. Так что, если мы с тобой и согласились бы, отпускать на волю было; некого. Это случилось сегодня, под утро…
—
А как теперь дети? — спросил Корнеев.
—
У них есть мать и дед. Если откажутся, сдадим в детдом.
Вы читаете Дикая стая
