Макарыч

даровала?

—

Не ведаю.

Вскоре старуха все нашла, уложила в узел. Увязала.

—

Ну что, пошли? — оторвался от косяка Митька.

—

Прям в ночь, тут жа?

—

Зачем ждать? К утру дойдем.

— Ну, с Богом, — шагнула Авдотья к пороху

—

Можа, по-человечьи простимси? — окликнул их с порога Акимыч.

Авдотья будто только теперь о нем вспомнила:

—

Митя, познайси, то Акимыч.

—

И что? Нам скорей домой надо.

—

На путь-дорогу давай хоть выпьем с тобой. Да за возврат твой в дом.

—

Это ладно, — согласился Митька и придавил

край табуретки.

Авдотья ждала у порога. Она неловко крутилась у двери. Поглядыва

л

а на сына.

—

Поснедай хочь. Сядь. Путь долгай.

—

Не хотца.

—

С собой возьми. Без запасу карман скорбная.

Сама ведаишь.

Акимыч разлил перцовку по кружкам.

—

Ты б, Авдотья, напослед сготовила б нам чего зажевать.

Старуха засуетилась у печи.

—

Ну, дай вам Бог счастья и добра, — поднял кружку Акимыч.

Митька согласно кивнул. Пил он тяжко. Давясь и тужась.

—

Ты мне проскажи, Митрий, чево тебе ране сроку домой с войны отправили?

—

Контузия.

—

Она хто такая?

—

Ранение в голову.

—

Ноне как?

—

Выздоравливаю.

—

В дому был?

—

Ага.

—

Детва здорова?

—

Что с ней станется.

—

Признали?

—

А то как же? Сразу.

—

Чем займешься?

—

Погляжу еще.

—

Може, еще по одной? — предложил Акимыч.

—

Нет… Ну, пошли, — позвал, вставая,

Митька

Авдотью.

Та посеменила к двери. Выскользнула с узлом за порог. Тихо-тихо, всплакнув, захлопнулась за ними дверь.

Акимыч посидел немного. Руки дрожали. Тело свело ознобом. А шаги за порогом уже совсем стихли.

Старик зачем-то встал. Подошел к двери. Долго, долго вглядывался в темноту. Он ничего не увидел в ней. Хотел что-то крикнуть или кого-то позвать, но голос пропал. Руки шершаво скользнули по косяку.

Глаза Акимыча зализывала холодом ночь. А в ней ни одной звезды, ни одной надежды. В ней не было просвета. Лишь хриплый стон, голоса мертвых деревьев пели погребальную. Да зачем-то жалобно пищал порог, как щенок, отнятый у суки. Зачем он надрывался? Ведь не по ком плакать. Все живое оставило зимовье. В нем нет тепла, нет радости, нет жизни, а значит, не стало больше и горя. Медленно крутнулся дым из трубы. Прилег к порогу. Верным псом лизнул лицо Акимыча, словно прощался с ним. Да снег, решивший заменить саван, падал тихо, будто боялся нарушить уже вечный сон. В открытые глаза Акимыча глядели ночь и тайга.

Марья в это время не спала. Беспокойно ворочалась с боку на бок. Плакала в подушку. Ждала

М

акарыча. Бабье ее сердце ничего не говорило ей,

когда он вернется. Да и сам он ничего не сказал, уходя.

—

Связался с прохвостами, беды на свою

головушку накличет, ох, горе горькое. И никто не подмога в той тайжище-пропасти. Век бы мне ее не видеть, — голосила баба.

Макарыч спал, пугая мужиков жутким храпом. Кого-то лаял в промежутках. Обзывал лешаком плешатым. Обещался, нагрянув, перцовой по маковку залить, чтоб не протух. Под утро начал выдрыгивать ногами такое, что все его помощники, насмерть перепуганные, повскакивали.

—

Эй! Проснись! Макарыч! Нешто так по-божьи ногами в хари тыкать? — кричал дед Варлампий.

—

Он, наверно, чокнулся, — покрутил у лба младший Журавлев.

—

Захлопнись, не то проснется, зубы в зад вобьет, — посоветовал ему старший.

—

Костер готовьте, — цыкнул на них дед.

Братья пошли за сушняком. Макарыч не просыпался. Но дед не отставал. Он дернул его за руку, потом за нос. Не выдержав, потянул за бороду.

—

Сгинь, нечистая сила, — отбрыкнулся лесник и торопливо закрестился.

Дед с перепугу на снег плюхнулся. Да, ему повезло, что удар по нем не пришелся. Он еще раз потормошил Макарыча. Тот удивленно открыл глаза.

—

Чево те зараз?

—

Очкнись. Напугал до смерти. Лягатца вздумал конем диким. Не-е, с тобой разе можно о бок спать? В фоб ране сроку сгонишь. Мужики всю ночь маялись, глаз не прикрыли.

—

Рази то мужики? Им до таково чину по гроб не вырасти. Нашел мужиков… Ай сбесилси?

Вскоре на небольшой поляне горел костер. А прокопченный чайник Макарыча, примостившись на треноге, грел корявые бока на огне.

Лесник помешивал в угле картошку. Дед тянул к теплу ноги. Братья досыпали спугнутое. Но, заслышав бульканье кипятка, вскочили.

—

Ишь, сон мил, жратва тово краше, —

засмеялся Макарыч.

Он выкатил из угля готовую картошку, разделил поровну. Свою не стал чистить. Разломив, посыпал крупной солью, обгорелую в рот пихал. Запивал чаем, причмокивая. Братья ели торопливо. Дед мелкими глотками чай

пи

л. Нюхал, улыбался беззубо.