Макарыч

домой. И не торопились.

Лесник поймал на уху хариусов. Марья костер поддерживала. Готовила к ночлегу шалаш. Макарыч почистил рыбу, бросил в котелок и, сев у огня, грелся.

—

Об такой жисти не мыслил я на каторге.

Выпало, сядим миром мужичьим и кажнай про свою задумку сказываит. Как наперед на воле жисть начнет. Книжник, тот все про науку буровил. А ишо про жратву. Загранишнаю. С кандибобирами. Как зачнет, пес, про хранцузкую жратву молоть, у нас аж слюни до колен бегли. А в брюхи кошки по- скорбному выли. Книжнику што? В ем спина с животом давно срослись. Нам-то како было? По ночам всякие марципаны да птичье

мо

локо снились. А другой был с хмельнова краю. Все про вино ихнее трепалси. Мол, в жару ево заместо воды там хле

щ

уть. С самово мальства. Потом в их живуть подолгу.

—

За что он в каторгу попал?

—

Вором был.

—

Чево крал?

—

Девку! Богатаю! А она запродана была. Другому. Ево словили. Пришибить хотели. Да жаль поимели. Девку возвернули. А ево упекли по этапу.

—

Батюшки, а на что девок красть? Или их на свете мало?

—

И я про то ж ево выведывал. Срамил. Аль, говорил, нехваток их? Приезжай в наши места. Первую сосватаишь. За милу душу пойдеть. Благодарствовать станит.

—

А он?

—

Сказывал: девку оне приглядывають, как коня. Здоровую, красивую, скораю. Штоб на скус, как доброе вино, была. Веселила душу.

—

Ох, мать честная, разве такие в свете водются?

—

В их, можа, и водютца, — вздохнул Макарыч. — Только по мине красть их ни к чему. Не казна. Нехай сама к мужику бигить. Невелика радость из-за ей в каторгу угодить.

—

Ну, а ты про что думал?

—

Мой спрос мене всех. Бабу я не думал иметь. Не до таво было. Абы хлеба вволю, от пуза штоб. И картох печеных без счету. Ну и без порки, без брани. Без надсмотру. А ишо про свой домишко. С банькой да с вениками. Чарку в праздник. И тишину… Вот и усе. Боле ничево не желалось.

—

По первости, верно, нарадоваться не мог?

—

Кады сюда пустили?

—

Ну да.

—

Конешно. Оно все ж воля. Харч слободнай. Всяку живность бил. С полгоду все жрать хотелось. Брюхо было стонит, некуда пихать. А жевал- ка просить. Изболелси навовси. Ить сколько всыто не харчилси?

—

После вольной никого из каторжников, с

кем

был, встречать не доводилось?

—

Их на материк свезли, в каво родичи имелись. Мине не к кому отвозить стало. Тута оставили.

—

Давай вечерять, — тихо перебила Марья.

—

Пора. Да ты чай не студи. Я ключевой

люблю. Бурливай уважаю, с огня.

Марья подвинула чайник к огню.

—

Ешь, отец, ешь, родимый.

—

Так-то лишь ты мине и потчуишь. В жисть нихто эдак не сказывал, — торопливо хлебал уху лесник.

В зимовье Макарыча с Марьей уже поджидали. Сам председатель сельсовета приехал, а с ним и директор лесничества. С войны вернулся недавно. Это Макарыч по одеже смекнул. Штаны у него чудные — до колен широкие, книзу в обтяжку, по- гусарски. Рубаха толстая, горло петлей захлестнула. Весь он в ремнях, наградах. Сапоги блестят. В них, как в зеркало, смотреться можно.

«Эвот какой шут в мою заимку нарядилси клопином. А на што? По-человечьи собратца не мог.

Или

не успел?» — подумал Макарыч.

—

Твое начальство, теперь по всем вопросам к нему, — указал на директора председатель.

—

У мине до ево нужды нет, — обрезал Макарыч.

—

Может, будет. Познакомиться привез. Хозяйство показать. Поводишь по участку. Пусть посмотрит.

—

Контрольников тут привозют всяких, — заругался лесник словом, услышанным в сельповском магазине.

—

Не контроль я. Вы сами себе хозяин и контроль. А участок мне действительно посмотреть надо.

—

Иди, гляди, сколь влезить.

—

С вами надо.

—

Я только с тайги. Передохнуть маленько надоть.

Директор закашлялся, смущенно отвернулся:

—

Все верно, Макарыч. Но мне долго задерживаться нельзя. Может, сходим ненадолго?

—

Как величать-то тебя? Аль у начальства, окромя звания, имени людскова нет?

Председатель рассмеялся.

—

Как он тебя?

—

Да! Зовут меня Евгений.

—

А по отцу?

—

Иванович.

—

Ну дак вот, Евгений свет Иванович, погод

и

денька два. Дай моим мослам остыть. В баньке побалуем. Опосля с Богом в тайгу пойдем.

—

Долго это.

—

Торопитца не след. То блошистаи нехай спешать. Мой век и так ужо недолог. Ождешь.

И все же на следующий день повел Макарыч директора на осмотр участка. Тот шел быстро, уверенно. Не оглядывался на шорохи. Расспрашивал

лесника о жизни, работе. Макарыч отвечал поначалу неохотно. А потом обвыкся к новому человеку, разговорился:

—

Тута я, почитай, всю жисть прожил. Кажна зверуха знакома, со всей детвой и прародителями. Ведомо, какой у каво норов, карахтер, значит, имеетца. Хто чем балуитца, болеит.

—

Много ли соболя на твоем участке?

—

Нонче поприбавитца. В прошлом лете взамуж много поуходило на сторону. Мужиков мало родилось. Седни нет. Назад повертаютца. Орех должон уродитца хороший. А соболю, окромя забав, жратва надобна. Да и баб нонче мене родитца. Вона весна нонче дружная, сухая. Мужичья.

—

Сколько их примерно на твоем участке?

—

Промышлять, коли стребуитца, тышши восем можно взять. Боле нет. Изведутца.