Макарыч

—

Дак там она, поди, не единая была.

—

А задавила б? Тогда?

—

А, мать, про то и толкую! Истый мужик ничево не пужаитца.

—

У нево же дети…

—

Шесть душ.

—

Об их думал?

—

Нешто нет?

—

Зачем же на смерть шел?

—

Штоб дети ево ерманцу не достались.

—

На что они ему?

—

Вот то-то и оно. Сколь малых перебил за войну! Норовил все семя под корень поизвести.

—

Господи, Господи, сбереги невинных. Накажи окаянство, — зашептала Марья.

—

Тот мужик, как выпьет, набычитца и молчит. Иной раз горелой лапой собьет слезу, уставитца на бутылку и зубами заскрежещить. В сорок годов

голова вся в снег. И не смотри, што такой ране- тай, в руках ево все крутитца. Ровно и на хронте не был. Жаднай до работы. Как конь работает. Слыхивал, председателю ен первая подмога.

—

Дай Бог ему здравия и долголетия.

—

Дай Бог!

—

Сказывают, у ево родителев немцы повешали, старых вовсе. И братов постреляли. Мужик попервах на рожон лез без толку. Потом стал по уму битца. Много ранет был.

—

Ну где же его так покорежило?

—

Под танку близко подлез.

—

Зачем?

—

Промахнутца не схотел. Танка над им и

загорелась.

—

Хоть бы скорей война кончилась!

—

Слыхала ж в сельсовете, што ворога

погнали

из Рассей? Нам с тобой в избу сулили радиву про- весть.

—

На что морока, мы — старые, и так проживем.

—

Свет дадутъ, свечей не надоть станить.

—

Як ним свычная.

—

Можа, с харчами полегшаит?

—

Твои б слова да Богу в уши.

—

Не мои, властей.

—

Скорей бы.

—

Я вот думаю, председатель шибко просил детве подмочь, на охоте доле побыть нынче. Ребятня без мясу сидить. Схудала вконец.

—

Куда тебе нынче!

—

Малым помочь — Божье дело.

—

Один-то как же?

—

Ас кем?

—

В селе подмогу испросил бы.

—

Не до таво им.

—

Тебе до всего.

—

Ладно, мать, не причитай. Ты, давай, по

дому

правь свое. Ить покудова ведмеди в берлоги не полегли, мерекаю, схожу с толком.

—

Ох, отец, не стоило б, — вздохнула Марья. Но отговаривать мужа больше не стала. Поняла — неспроста весь разговор затеял. Про мужиков, про званье их. Враз-то и не почуяла. А теперь знала — отговорить Макарыча она не сможет. Ничто его не остановит.

Лесник поглядывал на жену. Понял — встревожилась, хотел успокоить:

—

Не впервой, чево спужалась?

—

А чему радоваться? Сколько ходишь — покою мне нет. Глаз сомкнуть не могу.

—

Зря эдак.

—

Не все ж обходится ладом.

—

И худова не было.

—

В тайге-то болел сколь раз? Как же худа не было?

—

От таво и в избе не убережесси. Домой-то я завсегда своим ходом верталси.

—

В избе догляд.

—

Там сам сибе выхожу.

—

Коль на больного тебя зверь наскочит?

—

И то от судьбы.

—

Господи, сколько мужиков в селе, а как

что, в

раз тебя в помощь.

—

Не вой. Осерчаю.

—

Надолго хоть собраться порешил?

—

На неделю, не боле.

—

А куда пойдешь?

—

К Мачехе.

—

О Господи! — уронила голову Марья.

В эту ночь она снова не спала. Вскакивала с лавки, подходила к мужу. Смотрела на пего, боялась разбудить своим дыханием. А сердце, ошалелое сердце билось так, что вискам было больно.

Знала она, что не только из-за председателевой просьбы уйдет муж на охоту. Чуяла ее душа, — тоскует он в дому. Не хватает ему внуков. Чтоб радовали они его своим смехом, играми. Без них, как ни смейся, себя не обрадуешь. Просила Марья Бога сделать эту ночь подлиннее, а если можно, не пустить мужа в тайгу на медведя.

—

Не след ему в такие леты Божью тварь губить. Пускай в избе делом займется.

Но иконы смотрели на нее холодно, непонимающе. В слезах села она у постели мужа. Слушала, как бормочет он. Всхрапывает во сне.

—

Сохрани тебя Бог, — шептали ее губы.

Марья не заметила, когда рассвело. Макарыч

проснулся внезапно. Понял: жена не спала. Хотел отругать, да увидел, той не до этого. Сдвинув бров

и

, засобирался. Марья помогала.

—

Вот ить скажи тебе правду — измаисси,

вдругорядь промолчу, — пробурчал лесник.

—

Меня проведешь, а душу-то как?

—

Твоя душа — ровно заячья.

—

Ох нет, отец.