Утро без рассвета. Камчатка

А ну! Живо! — Циклоп кулаком двинул Краба. Тот, кувыркнувшись, упал в ноги «сявкам». Они молча подняли его. Спрятали от негодующих глаз «президента». Краб плакал от обиды и унижения, пережитого им.

—

Ничего, может, остынет — простит.

—

Тебе уже немного отбывать. Потерпи. Хорошо служить станешь — с голоду не помрешь, — успокаивали недавнего «законника» слабые бесправные «сявки».

Остальные старики, стоявшие у стола, головы опустили, ожидая своей очереди. Как-то с ними расправится «президент»? Одно ясно — добра от него не жди. Знали зэки лагеря о крутом его нраве, о кулаках. Не только вором прослыл он здесь. Но и отменным душегубом. Все пальцы в наколках. И «веревочка» есть, и «катафалк», и «тихая ночь» и… Даже самый заметный браслет— «повозка». Весь в мелких зубчиках с обеих сторон. На железной дороге по вагонам охотился. Вон скольких в купе навсегда оставил. Что его теперь остановит? Разве только когда-нибудь на этого беса сам сатана найдется. Но когда такое случится! И дрожат у стариков руки мелкой дрожью. Спины и лбы в испарине. Исчезнуть бы куда. Но разве от «президента» скроешься? Он всюду найдет…

—

Ну, что трясетесь? Давай, Мокрица! Говори все известное. Да не выкручивайся, не темни! Иначе последние зубы в задницу вобью, — пригрозил «президент».

 — Я этого знал до войны. Вместе в карьере работали. Уголь добывали.

—

И ты скурвился! В карьере работал! Вор в «законе»! Ты что же, единственным из нашей касты в Певеке был? Или там все такие были, как Краб и ты?

—

Там начальником лагеря Бондарь был в те годы. Он всех, кто не работал, в шизо кидал. На месяцы. А там, сам знаешь, долго не высидишь. Выбора нет: или сдыхать, или делать вид. что работаешь, — вздохнул Мокрица.

—

Доберусь я до этого мудака! — налились кровью глаза «президента» при упоминании о Бондареве.

И, повернувшись к старику, спросил:

—

Ну и что там, в карьере? Давай, выкладывай начистоту!

—

Так, а что? Мужик он был, как и все. Не хуже, не лучше других. Старался не выделяться.

—

Письма он получал с воли?

—

Получал.

—

От кого? — насторожился «президент».

—

От матери. Так он говорил.

—

А посылки?

—

Нет. Не получал, — вздохнул с сожалением Мокрица.

—

Чем он тебе помнится? — допытывался «президент».

—

Тихий был. Спокойный.

—

В каком ранге ходил?

—

Дневалил часто. У интеллигентов.

—

Почему? — удивился «президент».

—

На геморрой жаловался всегда.

—

Ишь ты! Явно не наш! — рассмеялся «президент».

—

У наших ничего не вываливается. Все прячется внутрь, — усмехнулся «Дубина».

—

У тебя верно! Все прячется в одну кишку. Как Ярового увидишь, в собственную жопу спрятаться норовишь, — оборвал его «президент» и, повернувшись к Мокрице, сказал: — Продолжай, куда язык спрятал? Ведь не на допросе у следователя. Перед сходом стоишь.

—

Так вот, наколку «Колыма» я сам ему делал. Своими руками.

—

Он просил?

—

Да.

«Президент» глянул на фото. Сплюнул брезгливо.

—

Сколько он тебе за эту мазню дал?

—

Теплую рубаху.

—

Кол тебе в задницу забить надо было, а не рубаху давать. Кто такие наколки делает? Ни статьи, за что сел, не видно, ни того, кем в лагере был. Ничего о жизни его — никакого намека. А буквы-то — расползлись, как педерастическая задница. Зато загогулин наделал тьму. На каждой закорючке бантики. Уж не напарник ли он твой? — сморщился «президент».

—

Нет! Я этим не увлекался, — покраснел Мокрица и, устыдившись вопроса, отвернулся.

—

Он что? За бабу сел?

—

Нет, он же не с насильниками, с интеллигентами сидел.

—

А за что?

—

Сказывал, вроде по службе неприятность у него вышла.

—

Какая?

—

Начальник подстроил.

—

А где работал?

—

Я так и не понял.

—

Он кайфовал?

—

Нет.

—

Педераст?

—

Не знаю, — согнул голову Мокрица,

—

В карты, в кости играл?

—

Не замечал.

—

А что ты замечал, падла? — вскипел «президент».

—

Да при мне он «сукой» не был.

—

Зато стал ею! Так вот и спрашиваю — в чем причина? Либо проиграл, а платить нечем, либо на его задницу было много желающих, либо по кайфу засыпался и «сукой» стал, — мне все об этом типе знать надо. Ты вспоминай.

—

Я все сказал, — вздохнул Мокрица.

—

Брешешь! А остальные наколки кто делал? — сверлил старика глазами «президент».

—

О том мне неведомо. Сюда переправили.

—

Ладно. Садись.

Мокрица, обтерев вспотевший лоб, поплелся к нарам. Там, с часок подрожав, уймет страх. А ночью во сне вес забыть можно.

—

Я

хочу сказать, — подошел к самому столу весь заросший, как комок шерсти, злой мужичонка.

—

Давай, Горилла, — улыбнулся «президент» кенту, любимцу всех фартовых. А в особенности «душегубов».

—

Я этого видел перед освобождением. В Певеке.

—

А чего молчал? — удивился «президент». И, одернув сам себя, уставился на Гориллу.

—

Его интеллигенты с барака выгнали. Воры не принимали. «Душегубы» тоже. Работяги видеть не хотели. На собачатнике жил. Это Бондарь его «сукой» сделал. Я так думаю. На последнем году. До того у него «мушки» не было.

—

Точно помнишь?

—

Такое не забываем. Хотя был я в Певеке недолго. Да и то больше в шизо, в одиночке канал, но слухом пользовался.

—

Кого он закладывал?

—

Многих. Но при мне — не фартовых. Те бы с ним