Утро без рассвета. Камчатка

—

Двое или трое. Точно не помню. «Висячки» остались? Не раскрыли? — спросил Яровой.

—

Да. Никто не мог признать их смерть

убийст

вом. Ведь умершие были чифиристами, пожилыми людьми. Но вот сердцем все мы были уверены, что это дело рук Клеща.

—

Вот этим бы стоило вам заняться всерьез, а не искать пылинку в чужом глазу, — пыхтел Виктор Федорович за спиной.

—

Я пришел к вам подписать больничный лист. Другие вопросы потом обсудим, — ответил Погорелов.

—

Я прошу отвечать на мои вопросы, — оборвал их Яровой.

Иван Гаврилович извинился.

Уточнив дату отправки Клеща на Камчатку, Яровой вскоре закончил допрос Погорелова. Тот ушел. Яровой спросил Виктора Федоровича, где живет врач.

—

В зоне.

—

Сейчас он здесь?

—

Конечно.

—

Сколько лет он работает в лагере?

—

Давно. Должен помнить этого Евдокимова.

—

Пригласить его можно? — спросил Яровой.

—

Сейчас?

—

Если не спит, — направился к двери Виктор Федорович.

Вскоре он вернулся вместе с доктором.

Яровой приветливо поздоровался с врачом. Познакомились.

—

Садитесь, доктор. Я постараюсь долго не задерживать вас.

—

А мне торопиться некуда. Рад побыть в нормальном человеческом обществе. Это для меня редкий подарок, — прищурил тот близорукие глаза.

—

Скажите, доктор, вам был знаком заключенный Авангард Евдокимов? — спросил Яровой.

—

Вроде имелся такой. А что случилось?

Яровой подал фотографии:

—

Кто вам здесь знаком?

—

Вот этот, — указал врач на Скальпа.

—

Что вы о нем знаете?

—

Мне, кроме его болезней, ничего не могло быть известно, — развел руками врач.

—

Почему?

—

Игорь Павлович запрещал мне общение с больными вне санитарной части.

—

Как он это объяснял?

—

Говорил, что убить могут.

—

За что?

—

Не знаю. В подробности не вдавался.

—

Скажите, доктор, чем болел вот этот человек? — указал Яровой на фото Скальпа.

—

У него относительно легкие заболевания были — гастрит и геморрой.

—

А сердце?

—

Нет, оно у него всегда было здоровое. Никогда не жаловался, да и предрасположений к сердечным заболеваниям этот человек не имел.

—

Часто ли он обращался к вам?

—

Не чаще других.

—

А почему помнится?

—

Он фельдшер.

—

О себе он говорил вам?

—

Нет. Кроме этого, ничего не знаю о нем. Бондарев запрещал разговоры, не связанные с заболеваниями, — беспомощно развел руками врач.

—

Были ли в зоне случаи смертности, вызывавшие у вас подозрения в хорошо замаскированном

убийст

ве?

—

Нет. Не было. Не только у меня, но и у судебно- медицинского эксперта, которого иногда вызывали из Певека Погорелов или Бондарев.

—

Спасибо, доктор. Подготовьте мне выписку из истории болезни Авангарда Евдокимова. И еще раз просмотрите насчет сердечных заболеваний, — попросил Яровой.

Врач вышел. И Аркадий собрался уходить в тундру.

—

Вы надолго? — спросил его начальник лагеря.

—

А что?

—

Завтра утром к вам придут эти… кадры Игоря. Показания дадут.

—

Кто?

—

Четверо их.

—

Спасибо.

—

Вы долго не гуляй те. Завтра у вас трудный день, — напутствовал Ярового начальник лагеря.

Аркадий махнул рукой. Трудности… К ним он привык. Да и трудности ли то, что ожидает его завтра. Яровой знал, самое трудное еще впереди.

Он шел в покрывшуюся легкими сумерками тундру. Через два- три часа солнце коснется седых неприветливых скал. Постоит неподвижно некоторое время и снова движется по небу вечным странником.

Но сейчас тундру сумерки легким платком голубизны укрыли. Гулко потрескивает в горах мороз. Ухают умирающие гранитные сердца скал. Слышно, как катится вниз срезанная холодом голова скалы. Эхо, подхватив умирающий стон, понесло его к небу, передразнивая последний голос на все лады. Скале больно. А эху хоть бы что. Скале — горе, а эху — забава. У скалы есть сердце. Пусть из гранита, пусть холодная, но есть плоть. У эха ничего нет. Только язык. Злой, бабий. Все, что подслушает, всем расскажет. Бездушное. Наверно, потому всевышний, хозяин тундры, сделал его невидимым. И оставил здесь, как зло. Будь эхо досягаемым, давно разорвали бы его на части злые волки. Ведь это эхо подхватывает их вой и уносит далеко в тундру, распугивая на пути все зверье. И лисы, и зайцы злы на эхо. Но оно живет. Живет, как голос тундры, как скрытое ее дыхание.

Яровой торопился к скалистому обрывистому берегу океана. Идти стало легче. Снег схватился морозом. Ноги не проваливались в него. Скрипят, смеются под ногами снежинки. Что-то лопочут на своем языке. О чем они? Ведь интересно. Снег с виду весь одинаков. Но прислушайся. Сколько у него голосов! И все разные. Яровой сделал еще несколько шагов. Вдруг из-под ног белый комок вырвался. Как живая горсть снега. И спешно улепетывал подальше от человека.

Это куропатка. Заснула в снегу. Разморило ее за день солнце. Вот и прикорнула. А тут — нате вам, прямо на хвост ногой. Усевшись неподалеку, куропатка косит сердитым черным глазом. И тут же себя успокаивает — раз ни на волка, ни на лису не похож, значит, не опасен.

Яровой шел дальше. До берега— рукой подать. Уже слышно дыхание и особый запах океана. Интересно, как он сейчас выглядит? Как изменил его мороз? Скомкал его грудь торосами или разгладил в сплошное громадное поле?

Вот и берег. Океан спит, как громадный зверь. Лишь чайки кричат пронзительными голосами. За день не наелись. Все еще выискивают пропитание. У этих уже птенцы появились. Вон там. В расщелинах скал. Желтые, совсем беспомощные, с длинными шейками, непомерно прожорливыми