Затем прямо из конюшни вынеслись кони. Павка сидел на своем любимце, гнедом Мырдяке, в поводу держал белоснежную кобылу редкой красоты – с длинной, как у Змея, шеей, тонконогую, с мощной грудью, пышной гривой. На ней уже была роскошная попона, а седло блистало серебряными и золотыми заклепками.
– Не хватятся? – выдохнула она. – Чья это?
Павка помялся, вздохнул:
– Не выдавай только меня, ладно? Ингвар купил у багдадских купцов тебе в подарок. Собирается вручить по приезде. Конь – ветер! Столько за него швырнул не глядя, что я бы лучше табун купил.
Ольха, чувствуя себя последней тварью, вскарабкалась в седло. От стыда горели щеки, пылали уши. Ингвар делает ей подарок за подарком, а чем она ему платит?
– Только бы не увидел, – прошептала она в страхе. – Когда он вернется?
– Ты сказала, что время дорого, – напомнил Павка. – А это самые быстрые кони.
Стражи на воротах воззрились удивленно. Старший пробасил:
– Если я не последний дурак, то помню, что выпускать… гм… древлянку не велено.
– Молодец, – одобрил Павка. – Возьми на полке пирожок. Более того, ее велено еще и стеречь. Пуще глаза. Даже пуще зеницы ока. Потому я от нее ни на шаг. Отворяй-ка ворота. Мы проедемся вокруг рва, осмотримся.
Переход от насмешливо-благожелательного тона к повелительному был резок, внезапен. Страж, вздрогнув, ухватился за дубовый засов, натужился, с кряхтением вынул еще до того, как понял, что делает. Павка заставил коня толкнуть грудью створки, он не терял ни мгновения даром. Ольха съежилась, затаила дыхание.
Ворота со скрипом отворились, Павка уже выдвинулся за линию, когда страж опомнился:
– Постой! Но у нее конь быстрее твоего. Сразу видно.
Павка жестоко улыбнулся. Ольха не думала, что всегда веселый рус может улыбаться так хищно.
– Ты видишь, сколько у меня стрел в туле? А бью я утку в полете.
– Но как же… – Страж перевел остолбенелый взгляд на Ольху. Ей почудилось сочувствие. – Но ведь она же…
– Каждый сам выбирает, жить ему или нет, – ответил Павка, он толкнул коня каблуками под бока.
Ольха выехала, держа лицо непроницаемым. Еще чуть-чуть, и страж бы опомнился, не разрешил им выехать. А так она долго еще чувствовала его испытующий взгляд. Потом, судя по тому, как резко исчезло неприятное ощущение, он отвернулся и стал закрывать ворота.
Дорога расширялась, кони неслись над ней как две огромные птицы. Своим особым чутьем видели впереди коновязь с множеством коней, с которыми можно будет общаться, свежий овес, ключевую воду, которую из-за лености челяди не всегда получают дома.
Петляя, дорога вырвалась из леса и повела к двухповерховому дому с множеством пристроек и большим огороженным двором. По мере того как кони убыстряли бег, Ольха рассмотрела невысокий забор, через который хорошо видно широкую коновязь, просторную конюшню, кузницу, над ней и сейчас вьется сизый дымок, загородки, за которыми хрюкают свиньи, кудахчут куры, гогочут гуси…
– Абрам? – переспросила она с недоумением. – А как же свиньи?
– Не обязательно самому есть то, что продаешь другим, – засмеялся Павка. – Пойдем в корчму или наверх?
Ворота были приглашающе раскрыты. Они ворвались во двор на рысях, у коновязи к ним подскочили два отрока. Павка бросил им поводья, одобрительно подмигнул, расторопные ребята. Ольха соскочила, голос ее вздрагивал:
– Мне лучше пойти одной.
– Ой ли?
– Павка, я дала слово! – сказала она с отчаянием.
– За другое тревожусь. Ты не говоришь, что стряслось, но я чую беду. Вдруг с тобой что, как я узнаю?
Она заколебалась. Лицо Павки вытянулось, в глазах проскакивали искорки страха. Она знала, что он веселится под звон мечей, даже раненый не уходит с боя, а рвется в самую гущу, а сейчас либо страшится за ее судьбу, либо… знает что-то больше ее.
– Я вернусь скоро, – ответила она наконец. – Если же нет…
Он хлопнул по рукояти меча:
– Тогда горе тем, кто попадется навстречу.
Ольха грустно улыбнулась, уже забыла, что Павка из русов, взбежала по ступенькам крыльца. Дверь распахнулась. Вырвалось облако запахов жареного мяса, гречневой каши на масле и хмельного меда, а вместе с ним с рычанием вывалились два дюжих мужика. Вцепившись друг в друга, катились по ступенькам. Ольха опасливо переступила порог.
Народу в корчме было на удивление. По одежде судя, все подорожние, проезжие. Их отличает, как давно убедилась Ольха, особая добротность, сдержанная уверенность, ибо слабые и робкие сидят дома. Студена, сколько ни осматривала плохо освещенное помещение, не увидела. Проглядеть не могла, знатного боярина узнают и со спины.
На нее начали оглядываться, и она пошла под стеной, потому что в комнаты для постояльцев можно было пройти только мимо кухни. Тут же, выпустив облако пара, словно там стирают, а не готовят еду,
