– Что, – спросил он хмуро, – не получается?
– Да, – ответил я растерянно, – не понимаю…
Он хмыкнул, припал к кружке. Кадык задергался, чисто выбритые худые щеки чуть-чуть порозовели.
– Разберись, – посоветовал он, отдышавшись. – Ничего не бывает спроста.
Я попытался снова, вспомнил и вообразил в пикантных подробностях последних побывавших у меня женщин, должно бы подействовать, говорят, примитивные позывы – самые мощные, но и голые бабы остались по ту сторону, а я по эту. Воин следил с иронической ухмылкой, потом потерял интерес, рядом спорят о волновой структуре пространства и демократии, отвернулся, а я сидел как пришибленный, придавленный, затем постепенно начала всплывать отгадка…
Похоже, я сам не хочу отсюда шагнуть, пока не выполню нечто. Умом хочу шагнуть, даже чувствами хочу. Но это тот ум, который простенький, да и чувства тоже такие же, простенькие и поверхностные, которыми живу, как живет все человечество. Но где-то во мне на глубине есть и другие чувства, глубинные, которые не дают о себе знать, вообще обычно не выказывают признаков существования, и только в редких… редчайших случаях вмешиваются.
Я даже не хочу их называть, меня коробит от высоких слов, я же демократ, хоть и понимаю, что демократы – говно, но что делать, вот такое и я говно, сейчас уже не стыдятся признаваться, что говна, а вот быть честным, верным и любить работать – все равно что обосраться в троллейбусе. Но что делать, это глубинное вылезло и молча, вот зараза, преградило дорогу к тому, чтобы вернуться в привычный мир к доступным бабам, непыльной работе, простенькому кайфу.
– Ладно, – произнес я со злостью. – Пойду бить Черного Властелина. Тогда-то отпустишь?
Воин оглянулся, во взгляде вопрос сменился пониманием. Я поднялся из-за стола, кивнул, он помахал рукой.
– Увидимся.
Равнина медленно и величаво вздымалась красивыми пологими холмами. И хотя они от основания до макушки в деревьях, солнце пронизывает насквозь, я видел тяжелые серые валуны у подножья, дважды миновали веселые ручьи, низвергающиеся с самой вершинки вниз, снова я начал ломать голову, что за дурная вода, что сперва забирается на гору, чтобы потом сбежать вниз, никогда этого не понимал, но вон целый водопад, крохотная радуга, ветерок донес облачко мельчайшей водяной пыли…
Птицы перекликаются в ветвях деревьев, выпархивают из кустов и даже из-под копыт, красными комочками по деревьям носятся белки. Когда я вскинул голову, высоко в небе молодой дракон неумело преследовал стаю гусей, они уворачивались нехотя и лениво, почти не ломая строя, из-за деревьев выглянул некто огромный и серый, то ли гризли, то ли хозяин леса, но я вскинул правую руку, показывая на торчащую над плечом рукоять меча, заодно демонстрируя глыбы мышц, так и проехали, а дальше попадались только олени, лоси, изюбры и сайгаки, да еще разок мелькнули за кустами серые спины крупных кабанов.
Огромные массивные деревья посматривали упорно и злобно, наконец потеряли терпение и начали пытаться оттеснить нас к востоку. Впереди выдвинулась настоящая крепостная стена, дорожка смиренно и вроде бы покорно начала огибать массив, но внезапно озлилась, отыскала в стене щель, а то и сама прогрызла, вломилась, понеслась, пока не поймали и не вернули, виляя хвостом прошлогодних листьев между огромными, как горы, стволами.
Сразу стало еще прохладнее, воздух повлажнел. В деревьях чувствуется движение подземных вод, что поднимаются до самой вершинки, охлаждают листочки, а какой листик не удается напоить, тот скрючивается, как червяк на солнце, засыхает. Земля тоже чуть ли не влажная, копыта не стучат, как было на опушке, а оставляют глубокие следы.
Волк и ворон унеслись на разведку, как объяснили, мне сразу стало неуютно. Деревья слишком огромные, кора в трещинах и наростах, ветки покручены ревматизмом, в узлах и наплывах, опускаются чересчур низко, могут голову сорвать, если вдруг вздумаю полихачить. Но, с другой стороны, на душе отлегло: значит, здесь не ходят слоны или носороги, иначе бы обломали.
Конь начал уставать, оглядывался. Я сказал с досадой:
– Привал!.. Вон ручей.
Он кивнул, мол, волк отыщет по запаху, а ворон увидит сверху, если, конечно, расположимся на полянке, а мы расположимся на полянке обязательно, там светит солнышко, можно лечь в тени и смотреть, как прыгают и блестят в солнечных лучах кузнечики.
Волка все не было, я расседлал коня, сбросил на землю мешок. Рядом под зелеными листиками блестели округлыми боками ягоды. За годы и годы я привык, что все вещества в том мире, через который я постигал мир, имеют свои четко определенные цвета, например, кислота или яд – зеленые, а лекарство – голубое. Так что это, которое розовое, явно полезно, надо жрать, чтоб цинги не стряслось.
Я сорвал горсточку, начал жевать, ощущая приятный кисло-сладкий вкус. Над головой захлопали крылья, ворон приземлился неподалеку, отяжелевший, наеденный. Каркнул испуганно:
– Мой лорд, это же волчьи ягоды!
– Да пошел он, – ответил я. – Другие себе найдет… Что вы там искали?
Он посматривал одним глазом, как я пожираю ягоды, их тут видимо-невидимо, а другого способа овитаминиться нет, прокаркал:
– Дорогу попрямее.
– Нашли?
– Нет, но зато видели впереди избушку Бабы-Яги.
– Объедем, – сказал я поспешно.
– …пещеру лесного тролля…
– Тоже объедем, – сказал я. – У нас дела поважнее.
