вне представления простых смертных), а рот в вечной насмешливой ухмылке словно проговаривал: «Я лучше, чем вы, прочь с моего пути, потому что раздавлю». Все её броски за те восемь минут закончились попаданиями, включая тот абсурдный бросок с центра, который она сделала, сплетя ноги, когда лишалась мяча, чтобы избежать фола за пробежку.
Для такого типа движений существовали названия, наиболее распространённым из них было: в зоне. Но Большому Джиму нравилась другое: в драйве, а именно: «Она собранная и сейчас в драйве». Так, словно эта игра имела какую-то божественную фактуру, недосягаемую для обычных игроков (хотя изредка даже обычные ощущали, что они в драйве, и на миг превращались в богов и богинь и всякие телесные дефекты, казалось, скрываются в том их кратковременном божественном состоянии); эту фактуру иногда можно было едва ли не пощупать рукой: какая-то такая роскошная, чудесная портьера, наподобие тех, которыми украшены деревянные стены залов Валгаллы.
Анна Комптон так и не сыграла ни одной игры в одиннадцатом классе, тот чемпионский матч стал её прощальным выступлением. Тем летом, пьяный за рулём, её отец разбился сам, убил свою жену и всех трёх дочерей, когда они возвращались в Таркер Милл из «Брауни», куда ездили за замороженными соками. Тот бонусный «Кадиллак» стал для них гробом.
Эта авария с многочисленными жертвами попала на первые страницы всех газет Западного Мэна — на той неделе Джулия Шамвей выпустила свой «Демократ» с чёрной каймой, — но Большой Джим не был подавлен тяжёлым горем. Анна никогда не смогла бы так же играть в команде колледжа, как он подозревал; девушки там крупнее, и её отодвинули бы на роль постоянной запасной на подхвате. Она бы этого не пережила. Её ненависть должна была питаться беспрерывным действием на площадке. Это Большой Джим понимал. И полностью с этим соглашался. Именно в этом состояла главная причина, почему он никогда даже не рассматривал возможности уехать куда-нибудь из Честер Милла. В широком мире он мог бы заработать больше денег, но достаток — это лишь полкружки пива. Власть — это шампанское.
Руководить Миллом было хорошо в обычные дни, но в кризисное время руководить городом было более чем замечательно. В такие дни ты можешь парить на чистых крыльях интуиции, зная, что не ошибёшься, абсолютно не можешь ошибиться. Ты высчитываешь оборону противника раньше, чем он её нагромождает, и зарабатываешь очки каждым своим броском. Ты чувствуешь себя в драйве, и нет лучшего времени для этого, чем игра за чемпионский титул.
Это и была его чемпионская игра, и всё ложилось ему в масть. Он имел нюх — тотальную веру — ничто не пойдёт наперекосяк во время его магического полёта; даже то, что казалось невыгодным, предоставит новые возможности, вместо того, чтобы стать блокирующим фактором, как тот бесшабашный бросок Анны с центра поля, который заставил толпу в городском центре Дерри вскочить на ноги, когда фанаты Милла ревели от радости, а фанаты «Ракетчиц» от невероятного огорчения.
В драйве. Вот потому-то он не чувствовал себя утомлённым, хотя и был измождён. Поэтому и не переживал о Джуниоре, несмотря на его молчаливость и бледную невыспанность. Поэтому он не переживал о Дейле Барбаре и кучке его баламутных друзей, особенно газетная сука отличается этим среди них. Вот потому, когда Питер Рендольф и Энди Сендерс смотрели на него, совсем ошарашенные, Большой Джим только улыбался. Он мог себе позволить улыбаться. Он находился в драйве.
— Закрыть супермаркет? — переспросил Энди. — Не расстроит ли это людей, Большой Джим?
— Супермаркет, а также «Топливо & Бакалею», — уточнил Большой Джим, все ещё улыбаясь. — За «Брауни» нечего и думать, он уже закрыт. А что особенно хорошо — это грязное заведение. — «Где продаются грязные журнальчики», — хотя этих слов вслух он не произнёс.
— Джим, в «Фуд-Сити» ещё полно товара, — сказал Рендольф. — Я только сегодня днём говорил об этом с Джеком Кэйлом. Мяса немного, но всего другого в достатке.
— Я об этом знаю, — ответил Большой Джим. — Я знаю толк в инвентаризации, и Кэйл тоже. Он и должен, он же еврей, наконец.
— Ну… я просто хотел сказать, что всё идёт ряд-рядом, потому что у людей кладовки забиты харчами, — он просиял. — Ага, теперь я понимаю, надо установить в «Фуд-Сити» сокращённый день. Думаю, Джек на это согласится. Он, наверняка, сам уже об этом думал.
Большой Джим покачал головой, так же улыбаясь. Вот ещё один пример того, как все ложится в масть, когда ты в драйве. Дюк Перкинс сказал бы, что это неправильно — подвергать город ещё большему давлению, особенно после сегодняшнего тревожного звёздного шоу. Но Дюк мёртвый, и это более чем удобно, это просто божественно.
— Закрыть, — повторил он. — Оба заведения. Наглухо. А когда они будут открыты вновь, вот тогда мы будем руководить продажами. Запасы протянутся дольше, а распределение их будет более справедливым. План рационирования я объявлю на городском собрании в четверг, — он сделал паузу. — Если к тому времени не исчезнет Купол, конечно.
Энди произнёс, мягко:
— Большой Джим, я не уверен, что мы имеем право закрывать бизнес.
— В такое кризисное время, как теперь, мы не просто имеем право, это наша обязанность. — Он весело хлопнул по спине Питера Рендольфа. Новый шеф полиции Честер Милла этого не ожидал и испуганно крякнул.
— А что, если это послужит причиной паники? — сомневался Энди.
— Конечно, есть такая вероятность, — согласился Большой Джим. — Когда ударяешь по мышиному гнезду, они все бросаются врассыпную. Мы должны на несколько единиц увеличить мощность наших сил полиции, если кризис вскоре не прекратится. Да, на несколько единиц.
Рендольф смотрел испуганно.
— У нас уже почти двадцать офицеров. Включая с… — он кивнул головой в направлении дверей.
— Эй, — кивнул Большой Джим. — Раз упомянули о ребятах, то давай, заводи их сюда, шеф, чтобы мы с этим уже покончили и отправили их домой спать. Думаю, у них завтра будет много хлопот.
«А если они там немного наложили себе в штаны, тем лучше. Заслужили, потому что не в состоянии лишний раз удержать в своих трусах свои шила».
2
Фрэнк, Картер, Мэл и Джорджия вошли в кабинет, чапая друг за другом, как подозреваемые в каком- то полицейском сериале. Лица имели демонстративно задиристые, но задиристость их была жиденькой; Анна Комптон посмеялась бы. Опущенные вниз глаза изучали носки ботинок. Большому Джиму было ясно, что они ожидают изгнания или ещё чего-то похуже, и это ему было в масть. Страх — это та эмоция, с которой очень легко работать.
— Вот, — произнёс он. — Таковы наши бравые офицеры.
Что-то потихоньку буркнула Джорджия Руа.
— Говори громче, солнышко, — приставил Большой Джим ладонь к уху.
— Я сказала, что мы ничего не сделали такого, плохого, — тоном угнетённой учителем школьницы, пробормотала она.
— Тогда что же именно вы сделали? — А когда Джорджия, Фрэнк и Мэл заговорили все вместе, он показал на Фрэнки: — Ты (и расскажи хорошую историю, сукин сын).
— Ну, мы были там, — начал Фрэнк, — но она нас пригласила…
— Точно! — вскрикнула Джорджия, сцепив руки под своими довольно солидными сиськами. — Она…
— Замолчи, — наставил на неё свой мясистый палец Большой Джим. — Один говорит за всех. Так это должно быть, если вы одна команда. Вы команда?
Картер Тибодо понял, куда тот клонит.
— Да, сэр, мистер Ренни.
— Рад это слышать, — Большой Джим кивнул Фрэнку, чтобы продолжал.
— Она сказала, что у неё есть пиво. Только потому мы туда и пошли. В городе же купить пива сейчас нельзя, вы знаете. Ну вот, мы там сидели, пили пиво — всего лишь по баночке, и это уже было почти после
