пренебрежительный взгляд.
— А если они не уйдут отсюда добровольно, даю вам разрешение схватить их и закинуть за капот ближайшего полицейского автомобиля.
— Мы ещё не закончили, — произнесла Джулия, наставив на него палец. Теперь уже и она также начала плакать, но слезы у неё текли очень горячие, очень болезненные, чтобы быть слезами грусти. — Мы ещё не закончили, ты, сукин сын.
Улыбка Большого Джима возродилась вновь. Блестящая, как лак его «Хаммера». И такая же чёрная.
— Закончили, — произнёс он. — Вопрос решён.
6
Большой Джим отправился назад, к пожару — он хотел досмотреть это зрелище, пока совсем ничего не останется от газеты этой проныры, кроме кучки пепла — и глотнул полное горло дыма. Вдруг сердце остановилось у него в груди, и мир поплыл вокруг него, словно включился какой-то спецэффект. Потом его часики вновь завелись, но нерегулярными тревожными рывками, он задыхался. Он ударил себя кулаком в левую сторону груди и сильно кашлянул — быстрое удобное средство при аритмии, которому его когда-то научил доктор Гаскелл.
Сначала сердце продолжало галопировать с перебоями (бух… пауза… бух-бух… пауза), но вскоре оно вернулось к своему нормальному ритму. Лишь на мгновение он представил его себе завязшим в тугом шаре из жёлтого жира, словно пойманное живое существо, которое старается вырваться на волю раньше, чем задохнётся. Но быстро отбросил это видение прочь.
«Со мной все хорошо, просто немного перетрудился. Нет лучшего лекарства, чем семичасовой сон».
Подошёл шеф Рендольф с портативной помпой на своей широкой спине. С лица у него стекал пот.
— Джим, с тобой все хорошо?
— Все прекрасно, — ответил Большой Джим. И так оно и было. Он чувствовал себя прекрасно. Находился в кульминационном пункте своей жизни, где воплощался шанс достичь того величия, на которое, как сам знал, он был способен. Никакая членососка, никакие сраные часы не лишат его этого шанса. — Я просто устал. Я просто работал почти беспрерывно.
— Поезжай домой, — посоветовал Рендольф. — Никогда не думал, что буду благодарить Бога за Купол, и сейчас не говорю этого, но он, по крайней мере, даёт защиту от ветра. Мы здесь управимся. Я послал людей на крыши аптеки и книжного магазина на случай, если искры и туда залетят, давай отправляйся и…
— Каких людей? — Его сердцебиение выравнивалось, выравнивалось. Хорошо.
— Генри Моррисона и Тоби Велана на книжный магазин. Джорджа Фредерика и одного из этих новых ребят на аптеку. Кого-то из Кильянов, я думаю. С ними согласился пойти и Ромми Бэрпи.
— Рация при тебе?
— Конечно.
— А у Фредерика есть?
— Все штатные имеют.
— Скажи Фредерику, чтобы наблюдал за Бэрпи.
— Ромми? Зачем, ради Бога?
— Я ему не доверяю. Он может принадлежать к друзьям Барбары.
Правда, отнюдь не Барбара беспокоил Большого Джима, когда говорилось о Бэрпи. Этот человек был другом Бренды. И он был прытким человеком.
Вспотевшее лицо Рендольфа перекосилось:
— Сколько их всего, как ты думаешь? Сколько их на стороне этого сукиного сына?
Большой Джим покачал головой:
— Трудно сказать, Пит, но это серьёзное дело. Планировалось, наверняка, очень серьёзно. Тут нельзя просто присмотреться к новичкам в городе, чтобы показать: вот, это они. Кое-кто из задействованных в этом деле могли жить здесь годами. Даже десятилетиями. Это у них называется глубоким погружением.
— Господи Иисусе. Но зачем, Джим? Зачем, ради Бога?
— Не знаю. Возможно, это такое испытание, а мы в роли лабораторных крыс. Возможно, это путь к захвату власти. Всего можно ожидать от того пустопляса, который сидит сейчас в Белом Доме. Важно, чтобы мы увеличивали наши силы безопасности и разоблачали лжецов, которые будут подрывать наши усилия по соблюдения порядка.
— Так ты думаешь, что она… — он кивнул головой в сторону Джулии, которая стояла и смотрела, как отлетает с дымом дело её жизни, и её собака сидела рядом с ней и тоже смотрела, тяжело дыша, на огонь.
— Я не знаю наверняка, но как она вела себя сегодня днём? Поднимала бучу в участке, хотела увидеться с ним? О чём тебе это говорит?
— Эй, — воскликнул Рендольф. Он искоса рассматривал Джулию. — И сожгла собственный дом, что ещё лучше может служить прикрытием?
Большой Джим наставил на него палец, словно говоря: истинно так.
— Я рву когти. Звякни Джорджу Фредерику. Пусть следит за этим льюистоновским канадцем.
— Сейчас же, — кивнул Рендольф, отцепляя с пояса воки-токи.
Позади их Ферналд Бови завопил:
— Крыша рушится! Эй, кто на улице, отойдите назад! Вы, кто на других зданиях, приготовьтесь, приготовьтесь!
Положив одну ладонь на двери своего «Хаммера», Большой Джим смотрел, как просела крыша «Демократа», послав столб искр прямо в чёрное небо. Люди на соседних домах проверили помпы один у другого на плечах, и тогда выстроились, стоя, словно по команде «вольно» на параде, с наконечниками шлангов в руках.
Выражение лица Шамвей в момент обрушения крыши её «Демократа» подействовало на сердце Большого Джима лучше всяких никчёмных лекарств в целом свете. Годами он был вынужден мириться с её еженедельными тирадами и, хотя он никогда не признал бы, что боится её, она его очень раздражала.
«Но стоит посмотреть на неё теперь, — думал он. — Выглядит так, словно вернулась домой, а её мать лежит мёртвая посреди дома».
— Ты в лице изменился, — сказал Рендольф. — Румянец вернулся.
— Я чувствую себя лучше, — ответил Большой Джим. — Но всё равно поеду домой. Завалюсь спать.
— Хорошая идея, — сказал Рендольф. — Ты нам нужен, друг. Сейчас больше, чем всегда. А если этот проклятый Купол не исчезнет… — Он помотал головой, не отводя своих собачьих глаз бассет-хаунда от лица Большого Джима. — Я даже не представляю, как бы мы смогли без тебя в таком случае. Я люблю Энди Сендерса, как брата, но он какой-то убогий, когда речь идёт о мозге. И Эндрия Гриннел говна сторож с того времени, как свалившись, повредила себе спину. Ты — тот клей, на котором держится в куче весь Честер Милл.
Большой Джим был растроган. Он схватил руку Рендольфа и сжал:
— Я жизнь готов положить за наш город. Вот как сильно я его люблю.
— Я знаю. Я тоже. И никто его у нас не заберёт.
— Именно так, — кивнул Большой Джим.
Он отъехал, обойдя по тротуару полицейские машины, которые блокировали дорогу с северной стороны делового квартала. Сердце в груди вновь билось ровно (ну, почти), но вопреки этому тревожность его не покинула. Он должен увидеться с Эвереттом. Сама эта мысль ему не нравилась, Эверетт тоже
