спокойной. Не сонной, а просто спокойной. После нескольких голубеньких таблеток все перестает иметь значение. И хочется только сидеть, сложив руки на коленях, и смотреть, как за окном машины мелькает пейзаж или как они убирают что-то с дороги. Однажды Гарви распсиховался из-за того, что эта девочка — ей было не больше двенадцати, и она не могла… Ладно, не стану этого вам говорить. Это было ужасно. И Гарви прострелил ей голову. А мне было все равно. Я была просто… спокойной. Через некоторое время уже почти перестаешь помышлять о побеге. Таблеток хочется намного сильнее, чем свободы.
Дайна и Патти Кроугер кивали.
Но, кажется, оптимальным количеством женщин они считали восьмерых, сказала Патти. Когда они подобрали ее 22 июля, убив пятидесятилетнего мужчину, с которым она ехала, они прикончили пожилую женщину, бывшую в «зоопарке» около недели. Когда возле Арчболда они подобрали безымянную девушку, сидевшую сейчас в углу кухни, шестнадцатилетнюю девчонку с сыпью на теле застрелили и бросили в канаву.
— Док любил шутить насчет этого, — сообщила Патти. — Он говорил: «Я не прохожу под лестницами, не иду по дороге, которую перебежала черная кошка, и не тронусь с места, пока нас будет тринадцать».
29-го они впервые заметили Стю и остальных. «Зоопарк» расположился на полянке для пикничка возле регионального шоссе как раз в тот момент, когда четверо незнакомцев проезжали мимо.
— Ты очень приглянулась Гарви, — сказала Сюзан, кивая Фрэнни. Фрэнни вздрогнула.
Дайна подвинулась к ним поближе и мягко сказала:
— И они довольно ясно дали понять, чье место ты займешь. — Она почти незаметно кивнула на Шерли Хаммет, которая по-прежнему что-то бормотала и ела медовые пряники.
— Бедная женщина, — прошептала Фрэнни.
— Это Дайна решила, что вы, ребята, наш лучший шанс, — сказала Патти. — Или, быть может, наш последний шанс. В вашей группе было трое мужчин — это видели и она, и Элен Роужей. Трое
— Дайна попросила нас припрятать таблетки и не глотать их сегодня утром, — продолжила Сюзан. — Они и раньше уже довольно небрежно следили за тем, как мы их принимаем, а еще мы знали, что этим утром они будут заняты — надо ведь вытащить трейлер на дорогу и перевернуть его. Мы не стали говорить всем. Знали только Дайна, Патти и Элен Роужей… одна из тех, кого Ронни застрелил там. Ну и я, конечно. Элен сказала: «Если они увидят, что мы выплевываем таблетки себе на ладонь, они убьют нас». А Дайна сказала, что они рано или поздно в любом случае убьют нас, и чем скорее, тем нам больше повезет, и, конечно, мы знали, что она права. И мы решились.
— Мне пришлось держать свою таблетку во рту довольно долго, — сказала Патти, — и она начала таять, когда я улучила момент и выплюнула ее. — Она взглянула на Дайну. — По-моему, Элен пришлось все-таки проглотить свою. Я думаю, поэтому она и двигалась так медленно.
Дайна кивнула. Она смотрела на Стю с явной теплотой, от которой Фрэнни стало не по себе.
— Но у нас ничего бы не вышло, если бы ты вовремя не поумнел, красавец.
— Похоже, я поумнел с большим опозданием, — возразил Стю. — В следующий раз постараюсь соображать быстрее. — Он встал, подошел к окну и выглянул наружу. — Знаете, меня это здорово пугает, — сказал он. — То, как мы все умнеем.
Симпатия, с которой Дайна проводила его взглядом, совсем не понравилась Фрэн. Она не имела права так смотреть после того, через что она прошла.
— В этом мире приходится умнеть, красавец, — сказала Дайна. — Или поумнеешь, или помрешь.
Стю повернулся, посмотрел на нее так, словно увидел впервые, и Фрэн ощутила жестокий приступ ревности.
Она случайно взглянула на Гарольда и увидела, что тот улыбается тайком, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не заметил. Это была улыбка облегчения. Неожиданно она почувствовала дикое желание встать, небрежно подойти к Гарольду и выцарапать ему глаза.
Никогда?
О Господи. Случилось самое худшее. Когда это случается в книжках, то по крайней мере хоть кончается, то есть что-то
Дневник, мой родной, давай же я расскажу тебе все, хотя писать про это — не большое удовольствие. Мне противно даже думать об этом.
Глен и Стю отправились в город (Джирард, штат Огайо) ближе к вечеру поискать какой-нибудь еды, если повезет — консервов или сухих и мороженых концентратов. Их легко нести, а некоторые довольно вкусные, хотя для меня лично у всей подобной снеди один и тот же вкус — индюшачьих потрохов. А вы когда-нибудь пользовались сушеными индюшачьими потрохами в качестве основной точки отсчета для сравнений? Ладно-ладно, дневничок, кой о чем всегда молчок — ха-ха.
Они спросили Гарольда и меня, не хотим ли мы тоже съездить, но я сказала, что если они могут обойтись без меня, то на сегодня с меня хватит гонок на мотоциклах; Гарольд тоже сказал «нет» — он лучше наберет воды и вскипятит ее. Наверное, он уже тогда вынашивал свои планы. Жаль, что приходится выставлять его таким интриганом, но что же делать, если он такой и есть.
[
Итак, Марк и Перион куда-то отошли — наверное, собирали дикие ягоды, чтобы скрасить наше меню, а может, занимались чем-то другим — они этого совершенно не скрывают, и черт с ними, вот что я вам скажу. Я же сначала собирала хворост для костра, а собрав, стала ждать Гарольда с водой, и… довольно скоро он вернулся с полным чайником (впрочем, этого времени ему хватило, чтобы умыться и вымыть голову). Он повесил его на… как-там-это-называется, что ставят над костром, а потом подошел ко мне и присел рядом.
Мы сидели на бревне, болтая о том о сем, когда он вдруг облапил меня и попытался поцеловать. Я сказала «попытался», но на самом деле это ему удалось, по крайней мере сначала, потому что я просто опешила. Потом я отпрянула от него — теперь это движение кажется мне жутко комичным сальто, о котором я очень жалею, — и свалилась с бревна прямо на спину. Моя блузка задралась на спине, и я оцарапала о бревно целый ярд кожи. Наверное, история всегда повторяется, потому что это было очень похоже на эпизод с Джессом на волнорезе, когда я прикусила себе язык… очень похоже по степени приятности ощущений.
В ту же секунду Гарольд очутился на одном колене возле меня, спрашивая, все ли со мной в порядке, и краснея до самых корней своих вымытых волос. Гарольд иногда старается быть таким холодным, таким искушенным — он всегда напоминает мне пресыщенного молодого писателя, постоянно рыщущего в поисках того самого особенного «Кафе печали» на Западном побережье, где можно проболтаться весь день,