Марк, но в этом заключается и некоторое мое превосходство над ним.

11

Когда я шел по коридору, направляясь в свой кабинет, мысли мои были заняты Хиллингтоном, которого поставили сейчас во главе тех, кто работал на счетной машине. Это был худосочный молодой человек с расчесанными на прямой пробор, сильно напомаженными бриллиантином волосами и великим множеством вечных перьев и карандашей, торчащих из нагрудного кармана; он неизменно носил старомодные стоячие воротнички и и прихватывал галстук довольно вульгарным клипсом в виде стэка. Его внешность почему-то всегда действовала на меня угнетающе, и я прилагал немало усилий к тому, чтобы держаться от него подальше. Однако мне это удавалось редко, и я с чувством мрачной неотвратимости постоянно ждал, что вот сейчас он непременно схватит меня где-нибудь за лацкан. По сути дела, он не имел на это никаких прав и оснований, ибо находился в распоряжении Миддриджа, а не в моем. И вообще, с досадой говорил я себе, за все, что так или иначе связано с работой счетной машины, отвечал Миддридж. Для меня это было чрезвычайно важно. Миддрпдж всю жизнь ухитрялся перекладывать свою ношу на плечи других, и вот теперь наконец вынужден был нести ее сам, а она доставляла немало хлопот.

В коридоре приятно пахло свежей масляной краской. У меня почему-то возникло дурацкое желание пощупать блестящую кремовую поверхность стены — просохла она уже или нет. Пять лет я не давал житья Миддриджу, предлагая ему немного освежить и осветлить эту часть помещения. Месяц назад совершенно неожиданно он сдался. Он даже согласился застеклить дверь в конце коридора. Через эту дверь в коридор проникал сейчас солнечный свет. Я прибавил шагу. Как только я поравнялся с дверью комнаты, где стояла счетная машина, оттуда вышел Хиллингтон. Это случалось уже в третий раз за последнее время. Я просто недоумевал, откуда он знает, что я нахожусь поблизости.

— Я бы хотел поговорить с вами, сэр, — сказал он.

На нем был блестящий черный пиджак из альпаки, который в сочетании с прямым пробором и высоким стоячим воротником производил впечатление чего-то вышедшего из употребления три десятилетия назад. Он мог бы послужить великолепной иллюстрацией к одному из тех руководств по счетному делу, по которым я учился до войны. Направляясь следом за ним в комнату, где стояла счетная машина, я снова испытал ставшее уже привычным гнетущее чувство. Хиллингтон работал в отделе Миддриджа, и я знал, что с помощью его Миддридж так или иначе втянет меня в эту неразбериху со счетной машиной; тем или иным способом, но он спихнет-таки все это хозяйство на мои плечи.

— У меня очень мало времени, — сказал я. — Тем не менее валяйте, старина, выкладывайте. Облегчите, как говорится, свою душу. — Я всегда ловил себя на том, что говорю ненатурально бодрым голосом и употребляю какие-то устарелые обороты, когда говорю с Хиллингтоном.

— Это серьезное дело, сэр. Я тщательно обдумал все, сэр. Я намерен просить об увольнении.

— Это у нас у всех бывает порой, — сказал я. — А что за причина?

— Я не намерен выслушивать грубую брань по своему адресу, — сказал он. — Но это было даже хуже брани. Значительно хуже.

— Насколько значительно хуже?

Он, казалось, не слышал моего вопроса.

— Счетная машина будет выполнять в точности то, что вы ей прикажете, мистер Лэмптон. Ни больше, ни меньше.

— Я знаю, — сказал я мягко.

— В начальной стадии освоения всегда бывают неполадки, мистер Лэмптон. Не я изобрел эту машину, в конце-то концов. Надо было проделать кое-какую подготовительную работу, а она не была проделана… Мистеру Брауну совершенно незачем было так на меня орать и употреблять такие выражения в разговоре со мной. — Лицо у него раскраснелось, в глазах появился подозрительно влажный блеск.

Я похлопал его по плечу.

— Полно, полно, не расстраивайтесь, — сказал я. — Мистер Браун человек очень вспыльчивый, но отходчивый и не злой. Вы еще не заявляли о своем уходе мистеру Миддриджу?

— Заявил вчера. Но он внезапно заболел. Не думаю, чтобы он успел переговорить с мистером Брауном.

— Значит, вы теперь хотите, чтобы это сделал я?

Мне были хорошо знакомы эти внезапные приступы болезни у Миддриджа. Истинные или притворные, они всегда поражали его в самый удобный для него момент и длились ровно столько, сколько было ему необходимо.

— Я уже написал заявление об уходе, — сказал Хиллингтон — Но мой отец посоветовал мне не спешить.

— И правильно, — сказал я. — Всегда прислушивайтесь к советам своего отца. Не расстраивайтесь, старина. Я поговорю с Брауном насчет трудностей периода освоения.

Я поглядел поверх его плеча на перегородку, за которой нашла себе пристанище счетно- вычислительная машина. Это была уныло бесцветная, безрадостная комната с темно-серыми, как корпус броненосца, стенами и дешевым линолеумом на полу. В этом снова проявилась излишняя скаредность Миддриджа. Покрасить стены в более светлый тон стоило бы ничуть не дороже, а об рваный линолеум всегда кто-нибудь мог споткнуться, и тогда мы бы остались без оператора, да еще должны были бы платить компенсацию.

— Дело не только в трудностях освоения, — сказал Хиллингтон. — Нельзя за каких-нибудь два-три месяца подготовить и дать машине такую задачу, какую хочет мистер Браун.

Он разбирался в этих вопросах лучше Брауна, но и он тоже очеловечивал машину. В его голосе звучало неподдельное негодование, словно счетно-вычислительная машина была живым существом, которое заставляют работать через силу. А это была только машина и, если на то пошло, на диво безликая с виду машина. Контрольное табло с серией циферблатов, кнопок и выключателей могло предназначаться для любой цели, какая только может взбрести кому-нибудь на ум. И даже для такой, какая никому не взбрела бы на ум. Эта машина впервые поступила в продажу только в 1955 году, так как до этого времени изготовлявшая эти машины фирма выполняла военные заказы. Но зачем было думать об этом в такое солнечное июньское утро! Контрольное табло этой машины служило как-никак только для того, чтобы получать информацию о качестве стальных сплавов, а не для сбрасывания водородных бомб, и четыре девушки, сидевшие перед ней, были одеты в зеленые свитеры библиотечных работников, а не в голубую форму Королевского военно-воздушного флота. Но мне пришлось сделать некоторое усилие, чтобы напомнить себе об этом. Я предложил Хиллингтону сигарету. К моему удивлению, он взял ее — это так не вязалось с его внешностью убежденного противника никотина, а не дай бог еще и трезвенника, и вегетарианца.

— Послушайте, — сказал я. — Может быть, вы расскажете мне, что все-таки у вас там произошло?

— Мистер Браун пригласил меня к себе в кабинет. По поводу данных по металлическому лому. Он был вне себя. С первых же слов заявил, что не может предложить мне сесть, ибо его кабинет, как и все предприятие, до потолка завален металлическим ломом. Все завалено до самой крыши, сказал он…

— Представляю себе. А какие же были цифры?

Он протянул мне узкую полоску зеленого картона.

Я взглянул на нее и прыснул со смеху.

— Ну, знаете, если бы эта цифра соответствовала действительности, вам и в самом деле негде было бы присесть, — сказал я. — Биллион тонн — это действительно довольно большое количество металлического лома.

— Машина не виновата, мистер Лэмптон.

— Не знаю, кто же еще может быть тут виноват, — сказал я.

Сомнения, которые грызли меня с первого дня установки счетной машины, находили теперь

Вы читаете Жизнь наверху
Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату