тогда заживем, Епифанов, дом этот сроем, новый поставим, а ты мне купишь шерстяное платье.
— На свои деньги сама и купишь.
— Пусть деньги мои, а купишь ты. Не понимает он ничего в сердечных делах, Сережа… Смотри, когда женишься, не поступай так…
— Не верю я твоему Самойлову, — нахмурился Епифанов. — Врет все. Будет он заботиться о том, чтобы ты пошила себе шерстяное платье!
— И я не верю, да ведь сказал!
Самойлов действительно поднял расценки, пустыри какие-то прикупил у города, якобы собираясь строить для рабочих добротные казармы, и всем этим внес смуту не только в среду фабрикантов, но и в среду политических запрещенцев.
Вот тебе и капиталист! Оказывается, возможен прогрессивный капиталист, и себя не обижает, и мастеровым дает жить. Вот в чем нуждается Россия: в таких людях. И они у нее будут!
Лучшие работницы других фабрик стали переходить к Самойлову.
Минуло три месяца. В очередной выплатной день на фабрике артельщики несколько запоздали, появились поздно вечером и стали торопливо рассчитываться.
Работницы стояли, проверяли, прикидывали, вспоминали, опять проверяли.
Мастеровые тоже пересчитывали, прикидывали, вспоминали.
— Господин Прохоров! — раздался Настин голос. — Господин Прохоров!
Косынка у Насти съехала на плечи, красивое лицо точно похудело. Артельщик был с ней всегда ласков, всегда заговаривал. Настя знала: он засматривается на нее, надеется уломать ее, чтоб легла к нему в постель… То-то невидаль твой муж, Епифанов!..
На этот раз артельщик не отозвался на ее голос, не поднял головы, а продолжал доставать из ящика кредитки, мусолил пальцы, отсчитывал.
— Господин Прохоров, что это, штраф? Или, может быть, вы не за все время выдаете?
— С кого штраф, с того штраф… Выдаю сполна…
— Господин Прохоров, как же сполна? Мне шести рублей недодали…
— И мне…
— И нам…
Женщины, волнуясь, развязывали платки, расстегивали жакетки.
— Что же это такое? А мне так восьми рублей недодал!
Настя подошла к самому столу:
— Господин Прохоров!..
— Сорок лет я уже господин Прохоров, — сказал артельщик, смотря в Настины глаза и забывая в этот момент, что глаза красивы, и вся женщина красива, и что он хочет иметь ее в своей постели. — Сорок лет я уже господин Прохоров… У меня табель. В табеле все про вас расписано. Идите к мастеру или к управляющему.
Фабричные вышли во двор. Дул холодный северный ветер, тучи задевали за трубы, моросил дождь.
В конторе управляющий играл в шашки с полицейским приставом. Полтора десятка полицейских топтались в передней комнатке, между старыми шкафами и баком с водой.
Полицейские оглядели Настю и других женщин, однако пройти в контору не помешали.
— А вот и Настя пожаловала, — сказал управляющий, отрываясь от шашек. — Поздно, милая, задерживаешься. Работу кончила, деньги получила — беги домой… А то мужик любить не будет.
Настя сказала хриплым голосом, оглядываясь на подруг, которые толпились у дверей:
— Господин управляющий, ваше высокородие… что ж это такое, мне на шесть рублей меньше выдали… А вон Левшиной, так и на все восемь.
Управляющий мизинцем послал в бой пешку, пристав поправил портупею и покрутил ус.
— Недовольна, что на шесть рублей меньше! — удивился управляющий. — А вы, девки, тоже недовольны?
— С голоду подохнем, — крикнула Левшина. — Сначала по губам помазали, а теперь гроши выдали. Трое детей у меня, на что жить, четыре рта…
Управляющий опять тем же мизинцем двинул пешку.
— Скажите пожалуйста, я виноват, что у ней четверо ртов. О чем думала, когда рожала? Думать надо… За сладеньким все вы тянетесь, а потом хозяин да управляющий виноваты. Я, что ли, помогал тебе зарядиться?!
Пристав захохотал и снова покрутил ус. Багровый румянец выступил на Настиных щеках. Пристав посмотрел на нее и предупредил:
— А ты, милая, не волнуйся!
— Снижены расценки, — сказал управляющий. — И еще будем снижать. Объяви там всем… Кризис, поняла? Другие капиталисты закрывают фабрики, а господин Самойлов только просит вас попроще жить. Когда будет возможность, вернемся к старым расценкам.
Пристав встал, оправил шашку и пошел на женщин.
Настя невольно попятилась.
— Но, но, милая, — говорил пристав, упираясь ей ладонью в грудь. Прошу очистить помещение и все прочее… Ну что стоите? Бунтовать хотите?
— Господин начальник! — крикнула Левшина. — Отроду не бунтовали, что это вы нас так обзываете?
Пристав подмигнул полицейскому:
— Савчук! Быстренько у меня!
Полицейские ввалились в контору, толкали, хватали, поддавали коленками, за минуту очистили помещение.
На дворе, у ворот, у высокой красной кирпичной стены, стояло еще два десятка полицейских, за ними волновалась толпа фабричных.
— Ну, как там?
— Снизили расценки! — сообщила Настя, — И еще обещают снижать. Что нам теперь делать, с голоду подыхать, что ли?
К ней шел полицейский офицер:
— Расходись… Не разговаривать у меня здесь!.. Дома поговоришь!..
— Господин офицер, не прикасайтесь ко мне!
— Смотри-ка, не прикасаться к ней!
Полицейские подхватили ее под груди.
Настя пришла в свою хибарку черная от гнева и обиды.
— Я ведь иного и не думал про твоего Самойлова, — сказал Епифанов…
Волновались фабричные Самойлова, волновались все мастеровые и рабочие города и из чувства солидарности, и потому, что вслед за Самойловым стали снижать расценки и на остальных предприятиях.
Цацырин был этими событиями застигнут врасплох. Что делать? Такая великая сила — общее недовольство, но как и куда ее направить?
Епифанов сообщил, что зван в дом местного либерального адвоката, где революционер, по кличке Дядя, бежавший из ссылки, прочтет доклад. И что он, Епифанов, имеет позволение пригласить с собой и Цацырина.
Много всякого народу собралось в доме адвоката. Приезжий призывал к немедленной борьбе с самодержавием. «Если ты честен, поднимайся! Одного за другим… царей, министров, генералов, губернаторов, полицеймейстеров…»
Цацырин сидел в уголку, видел спины, плечи, затылки, а над ними худое лицо с горящими глазами и руки, то сжимавшиеся в кулаки, то бросавшиеся вперед хищно растопыренной пятерней.
Цацырин должен был сознаться: речь неизвестного произвела впечатление и на него. Действительно, пора! Но вместе с тем он чувствовал в этой речи что-то такое, что настораживало его. Но что? Хотел сформулировать и не умел. Неподалеку сидел Епифанов, выпрямившись, вытянув шею, с
