Коржу:
— Смотрите, смотрите!
Солнце опустилось, огненный вал покатился к зениту, и казалось, что он сейчас обрушится на палисадник и на самое Катю.
Коржа провожали до Мальцевского базара. Он ушел, высокий, прямой, опираясь на суковатую палку.
Ночью Катя проснулась. В соседней комнате поскрипывали половицы: расхаживал дядя Яша. Не спит. И самой расхотелось спать. Стала смотреть в окно, в теплую темноту ночи, рассекаемую мириадами светлячков. Казалось, это сдвинулись со своих мест звезды и бесшумно носятся над городом.
…И вдруг услышала стук в дверь.
Мгновенно поднялась, спустилась через окошко во двор, обошла дом и пыталась рассмотреть, кто же это на крыльце.
Снова стук… Ага! Мужчина! Один. Жандарм не придет один. Спросила:
— Вам кого?
Должно быть, неизвестный меньше всего ожидал вопроса со двора, потому что довольно долго молчал, а потом заметил:
— Кто это за мной подглядывает в темноте?
Голос был такой, что Катя, еще не видя его обладателя, сразу успокоилась. Не дождавшись ответа, гость сказал:
— Мне нужно Якова Кузьмича. Я… Леня-студент… Он меня знает. Если он дома, вы так ему и скажите.
Но уже слышались за дверью шаги, и сам Хвостов спрашивал:
— Кто там?
— Яков Кузьмич, это я, честное слово…
— Леня?
Дверь распахнулась.
В комнате Катя увидела молодого человека с заплечным мешком, худого, подстриженного ежиком. Он посматривал то на Хвостова, то на Катю и улыбался. Катя сказала, когда их знакомил Хвостов:
— Улыбка у вас такая, что, будь я на месте полиции, никогда не спрашивала бы у вас паспорта.
Потом Катя ставила самовар и грела в ведре воду, чтобы Горшенину помыться с дороги, доставала в кладовке ситный, жареную рыбу, мыла помидоры и огурцы. Накрывала на стол и искоса поглядывала на дядю и студента, которые сидели рядком на деревянном американском диванчике и говорили вполголоса, Горшенин больше не улыбался. Он приехал организовать побег Грифцова с каторги. О жизни Грифцова на каторге узнали от Годуна, который благополучно пробрался в Питер. Горшенин отправился в Забайкалье, но в каторжном централе уже не было Грифцова. Он на Амурской колесухе, в лагере Любкина. Побег ему надо устроить оттуда!
Рассказал Горшенин и про смерть Насти Епифановой, Показал ее фотографию, — снята в тюрьме накануне казни! Таков обычай у начальника тюрьмы Горяина. Нет предела цинизму!
2
Среди многих вариантов плана освобождения Грифцова остановились на следующем:
Нужны четыре человека: человек, знающий тайгу (наверное, согласится Корж); китаец, потому что предстоит путь по Маньчжурии (наверное, согласится Седанка); нужна красивая женщина (Катя! Ей отводится одна из главных ролей); и четвертый — Горшенин. Кроме того, нужны быстрые кони, коляска, костюмы, провиант.
Коней продаст Алексей Иванович Попов. У него на заимке конский завод. Лучшие кони в крае. И уж, во всяком случае, обскачут бурятских коньков.
3
В Хабаровске погрузили на баржу коней, коляску и погрузились сами. Сразу же за Хабаровском, на Амуре, стали встречаться не только баржи и плоты с грузами, но и пароходы. Их было много, иной раз за день встречалось до пятнадцати. Они важно обменивались гудками и расходились. А вдоль маньчжурского берега пробирались шампунки и шаланды.
Катя и Горшенин сидели на носу.
Впервые Катя ушла в подполье, в ту удивительную жизнь, где действуют совершенно другие законы. Особый мир, полный, с одной стороны, борьбы, с другой — величайшей любви и верности.
Берега Амура густо заросли лесами. Когда баржа приближалась к берегу, Леонтий называл деревья. Как и в уссурийской тайге, пород здесь было множество: рядом росли береза и пробковый дуб, грецкий орех и клен, акация и ясень, ель и кедр. Растительный мир был пышен.
Осень осторожно, первыми прикосновениями трогала тайгу, на берегу загоралось золото разных оттенков, темный и светлый пурпур и еще множество цветов и оттенков, совершенно неизвестных в осенних лесах России.
— Хэй Лун-цзян! — сказал Седанка про Амур — Черная река.
Но до впадения в Амур Сунгари Катя никак не могла понять, почему желтые воды Амура представлялись китайцам черными. Выше Сунгари вода Амура была черна и прозрачна; это Сунгари своим молочным потоком портила торжественную чернь Амура.
Прекрасная, редчайшая по цвету вода.
— Леня! Вот он Хэй Лун-цзян!
Показались горы. За Благовещенском они приблизились; течение в скалистых берегах стало стремительней и шумнее.
Вечером буксир подтянул баржу к деревянной пристаньке у станицы Аносовской, В небольшой долине — сотня изб, колоколенка вознесла на фоне черной горы светлый крест; баркасы, нагруженные рыбой, стояли у берега; казаки в серых штанах, с голыми икрами и голыми руками возились с добычей. Урядник торчал на пристани: кокарда, шашка с темляком, борода до половины груди.
Горшенин в фуражке с красным дворянским околышем отдавал распоряжения Коржу и Седанке, как поворачивать, как выкатывать коляску.
— Надо досок… Эй, служивый, досок надо!
Вид у Горшенина был повелительный, но урядник все-таки полюбопытствовал:
— А кто следует?
— Барышня Морданова… Дочь генерала Морданова…
Урядник махнул под козырек и, придерживая шашку, рысью побежал к дому под нависшей скалой, сколоченному из толстых бревен. Доски нашлись, тащил сам урядник, помогали рыбачившие казаки. Катя, с дорожной сумкой через плечо, в синем дорожном платье, в шляпке под вуалью, стояла в стороне. С этого момента она была барышней, дочерью генерала.
Ночевала дочь генерала в доме у зятя урядника, веселого толсторожего казака.
Была приготовлена обильная станичная еда: рыба, дичина, кабанина, ватрушки, меды, молоко.
Горшенин ужинал с барышней Мордановой за одним столом, Корж сидел на лавке и скромно ждал, когда поедят господа, чтобы закусить самому.
Хозяин все интересовался коляской, русского она мастерства или американского, сомневался в рессорах, хотя признавал их добротность.
— Наш тракт бедовый. Делится он на колесный и вьючный. Первого восемьсот девяносто девять верст, второго семьсот шестьдесят пять. Вы думаете, барышня, что колесный путь это и есть колесный путь, сели в коляску и покатили? На реках ни мостов, ни переправ. Поедете — и встретите сто семнадцать рек…
