Первая глава
1
Ташичао в памяти Логунова осталось чем-то смутным, неопределенным и даже непонятным.
Подполковник Пащенко, создатель теории и автор расчетов по стрельбе перекидным огнем, незадолго до сражения назначен был инструктором этой стрельбы. Артиллеристы быстро освоились с новым порядком, тщательно укрыли свои батареи, и японцы оказались бессильными помешать нашему огню.
Первый день боя кончился победой нашей артиллерии. Противник был отбит, парализован и вдруг — приказ отступить!
Солдаты волновались. Батальоны шли ломаным строем, офицеры не принимали мер к порядку, разделяя чувства подчиненных.
Полк остановился за Хайченом. Говорили, что Ташичао оставили из-за обходного движения Куроки на Мукден, что Куропаткин лично навстречу ему повел батальоны, что разыгрался бой и что Куроки не только остановлен, но и разгромлен. Потом выяснилось, что Куроки не собирался на Мукден, а идет на Случевского и Келлера, штурмуя перевалы, и что развертывается общее наступление Ойямы, захватившего под Ташичао выгодные позиции и теперь думающего об уничтожении русской армии.
Все эти события и известия самым скверным образом отражались на состоянии духа армии, — стали поговаривать, что японца, видно, не победить.
В Хайчене пили водку и играли в карты.
Ширинского вызвали к Штакельбергу. Ширинский ждал этого грозного часа расплаты за блуждание полка по гаоляну и горам. Более худой, чем всегда, приехал он в штаб корпуса, стараясь никого не замечать.
В первой комнате фанзы начальник штаба генерал Дементьев говорил священнику:
— Нет, как хотите, батюшка, какие из китайцев христиане?! Христианство имеет сложившуюся культуру, вне этой культуры человек не может быть христианином.
Тут начальник штаба увидел мрачную фигуру Ширинского.
— А, полковник! — воскликнул он, подымаясь навстречу. — Поздравляю вас!
Ширинский пожал протянутую руку, но не улыбнулся. Приветствие генерала он принял за насмешку.
— Вы что же, — удивился Дементьев, — не рады? Хорош именинник!
— Прошу, ваше превосходительство, извинить меня, — проговорил Ширинский и насупился.
— По вашему виду я склонен думать, что вы не осведомлены. Реляция о вас составлена! Куропаткин государю донес о вашей победе.
Начальник штаба улыбался. Священник поглаживал нагрудный крест и тоже улыбался. И тут до сознания Ширинского дошло все. Его вызвали не ругать за бестолковое скитание по сопкам, не разносить за то, что он без разрешения ввязался в драку с японцами, а хвалить за победу. Он засмеялся тонким смехом:
— Действовали смело, ваше превосходительство, по-русски!
Из соседней комнаты вышел адъютант и пригласил Ширинского к Штакельбергу.
В полк Ширинский возвращался торжественно. Куропаткин высоко оценил победу 1-го батальона, первую русскую победу. Ширинский получил личную благодарность за храбрость и умелые действия, шестнадцать нижних чинов приказано было наградить георгиевскими крестами. Офицеров представили к орденам.
В списке героев первой роты значился и Емельянов.
Был час ужина. Логунов отправился в офицерское собрание, то есть на окраину дубовой рощи, где лежали на земле циновки, покрытые уцелевшей во всех отступлениях скатертью.
Офицеры ужинали, проклиная надоевшее консервное мясо с горохом и корпусного интенданта, который не мог достать свежей говядины.
К концу ужина появился Шапкин, увидел Логунова и нагнулся к нему:
— Ширинский вычеркнул из списка Емельянова.
— Основания?
— Батенька, у командира полка не спрашивают оснований!
— Емельянову не дать креста, кому же тогда дать?
Шульга потянулся к бутылке с коньяком. Широкоскулое лицо его приняло довольное выражение. Он спросил:
— Не расслышал, кому не дадут креста? Сукину сыну Емельянову?
Шапкин крякнул и сказал смягчающе:
— У вас, Шульга, всё какие-то пристрастия. Емельянов в последнем бою отлично показал себя.
— Ну как он может показать себя! Я его вижу насквозь! Кольнул кого-то там со страху. А относительно моих пристрастий, горжусь ими: неизменны! Никогда не пребывал в либеральных чувствах.
Логунов в упор взглянул в его голубые глаза, на незагорающее веснушчатое лицо, на короткий нос. И вдруг с удивлением и радостью почувствовал, что этот человек ненавистен ему.
Когда поручик зашел к Свистунову, денщик сказал, что капитан у командира полка. Логунов улегся на бурку, думая о России, о своей сестре, о студенте, которого однажды в весеннее утро встретил в Колпине на мосту, о рабочих, которые выступали тогда с речами в роще, о Нине, и ему показалось, что нет ничего страшного в том, что на свете много подобных Шульге. Еще больше людей против них!
Прикрыл лицо носовым платком, все равнодушней слушал гудение комаров и наконец заснул. Проснулся от осторожного прикосновения.
Перед ним на корточках сидел Свистунов.
— Емельянову будет крест.
— Да ну!
— Ширинский оказался в хорошем настроении: узнал, что представлен к золотому оружию. Так и так, говорю, разрешите доложить: по вашему распоряжению представил вам список нижних чинов, подлежащих награждению. Получив его обратно, увидел внесенные вами поправки, и по поводу одной из них разрешите доложить. «Докладывайте!» Докладываю подробнейшим образом про геройство Емельянова. «Да вы понимаете, за кого просите?» — «Господин полковник, из солдат мало кто знает об истории с царицыной посылкой, а о геройстве Емельянова знают все. Если мы ему креста не дадим, вселим сомнение в умы и не будем содействовать солдатской доблести. Кроме того, солдаты, не зная причин, коими вы руководствовались, будут думать о несправедливости. Самое худое, когда солдат на войне начнет думать о несправедливости». Одним словом, согласился, но приказал провести с Емельяновым и прочими беседу о бесконечной монаршей милости. Завтра награждать будет сам командующий, он с поездом на соседнем разъезде. Кроме того, есть второе приятное известие: неподалеку стоит лазарет, где служит известная нам особа. Разрешаю тебе свидание.
2
Во взводе у Логунова четыре человека получали «георгия». Они приводили себя в порядок и были настроены торжественно. Емельянов выстирал свою рубаху и сушил ее, поворачивая к солнцу то одной стороной, то другой. Хвостов спросил:
