Мукден начинал жить с восходом солнца. Распахивались ворота, входили и выходили караваны, в торговую часть направлялись повозки.
Стража стояла у дворца дзянь-дзюня. Оранжевые передники и мягкие туфли никак не сочетались с винтовками. У губернатора только что окончилось заседание, на улицу выносили в суконных паланкинах чиновников, выезжали двухколесные фудутунки с высокими верхами.
В первом же дворе Логунов остановил чиновника и потребовал переводчика.
— Переводчик, переводчик! — повторял чиновник, поправляя на голове черную шелковую шапочку с белым костяным шариком.
Переводчика ждали долго. Прошагал китайский офицер с казачьей шашкой на боку, просители подходили к дверям и кланялись им. Пронесли голубой шелковый паланкин, через откинутые занавески глядел морщинистый старец. Наконец показался переводчик, человек неопределенных лет, с мягкой улыбкой. Услышав желание русского офицера немедленно видеть дзянь-дзюня, он перестал улыбаться и исчез в соседнем дворе.
Вернулся через четверть часа и сообщил, что дзянь-дзюнь сейчас же примет русского офицера.
Логунов и Хвостов через широкие пагодообразные ворота прошли во второй двор. Под воротами, на возвышении, сверкали символы власти дзянь-дзюня — огромные секиры, широкие прямые ножи на длинных древках и большой барабан в медной оправе. А рядом было нечто вроде швейцарской, где в ободранной ватной куртке сидел старый привратник. (Логунова всегда удивляла нечувствительность китайских властей к подобным контрастам.)
В сером кирпичном строении зал со старыми поломанными креслами — место суда дзянь-дзюня.
— Пожалуйста, пожалуйста, — приглашал переводчик, — сюда, в канцелярию.
От места судилища канцелярию отделяли тонкая стенка и тонкие дощатые дверцы. На столах валялись дела, писанные тушью по белой и красной бумаге, большие и узкие конверты, тушечницы, кисточки разных величин.
По местным обычаям уже было поздно — девять часов утра, время, когда либо устраивался перерыв, либо присутственный день вообще кончался. Только один чиновник в сером халате стоял у шкафа с книгами и встретил Логунова поклонами.
За канцелярией оказался еще двор, и там, в доме с высоко вскинутыми карнизами, обитал губернатор Цзинь Чан.
В распахнутую дверь Логунов увидел губернаторскую спальню и посреди нее обширную кровать, неряшливо покрытую красным шерстяным одеялом. Однако окна в спальне были из стекла, на окнах висели кисейные занавески, а с потолка свешивалась большая керосиновая лампа, какие висят в русских трактирах.
Переводчик стоял в дверях приемной:
— Пожалуйста, пожалуйста!
Неожиданно для себя в приемной Логунов увидел портреты генералов Гродекова и Линевича. Вдоль стен стояли шкафики из красного дерева, в углу полка с нефритовыми безделушками и большой глобус, а над креслом сияло превосходной шлифовки овальное зеркало.
Сесть было не на что. Логунов расхаживал по комнате, рассматривая безделушки и драконов на столбиках, дверях, стенах. Позолота на драконах облезла, штукатурка стен обвалилась.
Прошло полчаса, губернатор не появлялся.
Дважды в приемную входил переводчик и возглашал:
— Дзянь-дзюнь идет!
Но дзянь-дзюнь не приходил.
Губернатора задержали непредвиденные обстоятельства. Прежде всего, приехавший на днях из Пекина гонец привез Цзиню утверждение в должности. Это событие было такой огромной важности, что сегодняшнее заседание совета посвятили всеобщим поздравлениям. Торопливость, вообще недопустимая для дзянь-дзюня, теперь, после утверждения в должности, была недопустима особенно. Но через полчаса он вышел бы к русскому офицеру, если бы у него в кабинете не сидел гость.
По шапочке с пером гостя можно было принять за чиновника из Пекина. Дзянь-дзюнь сначала так и подумал: чиновник из Пекина.
Приезжий, встреченный со всеми выражениями благоговения, принял все эти выражения и, только оставшись наедине с хозяином, сказал:
— Здравствуйте, господин Цзинь. Тысяча тысяч пожеланий от генерала Футаки.
Тогда лицо дзянь-дзюня изобразило радостное волнение, он издал восклицание и захлопал тихонько в ладоши.
Собственно говоря, последнего не полагалось бы делать высокопоставленному чиновнику, но дзянь-дзюнь разрешал себе эти вольности в память своей юности, когда он был человеком совершенно незначительным. Однако незначительным он не хотел оставаться и организовал бандитскую шайку. Человек смелый, молодцов он подобрал таких же. Шайка стала грабить богатеев и похищать детей. Тогдашний губернатор выслал против Цзиня батальон, но Цзинь заманил батальон в ущелье и разбил его. Тогда губернатор предложил бандиту должность командира полка. Цзинь принял предложение и со всей шайкой, превращенной теперь в полк, перешел на службу к губернатору. Вот в память своей смелой юности дзянь- дзюнь и любил позволить себе некоторые вольности.
Он стал угощать японца чаем, медом, пастилой. Японец ко всему притронулся и сказал:
— Генерал Футаки недоволен: вы мало разъясняете народу, что нужно прекратить всякие сношения с русскими.
Лицо дзянь-дзюня стало бесстрастным, он заметил равнодушно:
— Мы предупреждаем каждого имеющего дела с русскими, а особенно переводчиков, что после победы Японии их ждет смерть.
— Желательно применять смерть и раньше. Силой вашего правосудия.
Дзянь-дзюнь вздохнул и взял в рот пастилу. Японец посмотрел на куайнцзы из слоновой кости, лежавшие около мисочки, и сказал тихо:
— Я очень забочусь о вашем престиже, а вы плохо разъясняете смысл для Китая настоящей войны. Япония начала войну за освобождение Китая и всей Азии от белых колонизаторов. Невозможно терпеть вторжение белых рабовладельцев в Китай. В этом единственная причина войны.
— Да, да, — с наивным видом проговорил дзянь-дзюнь, — священная миссия! А зачем, господин Маэяма, японцы были на стороне европейцев во время боксерского восстания?
Маэяма простодушно улыбнулся.
— А зачем китайцы убили секретаря нашего посольства в Пекине?
Несколько мгновений гость и хозяин смотрели друг другу в глаза.
Подали чай в чашечках, накрытых такими же чашечками, дабы не испарялся тончайший аромат; снова подали сласти на деревянных и фаянсовых блюдах.
Дзянь-дзюнь пил чай маленькими глотками. Он был крайне раздражен. Японец является к нему и требует! Дело не в том, разумного или неразумного он требует, правильного или неправильного, дело в том, что он требует. Какое японец имеет право требовать? Русские ничего не требовали. Сам Куропаткин совещался с ним и был весьма вежлив.
— В тюрьме среди преступников содержится зловредный поклонник русских, некий Яков Ли, — сказал Маэяма. — Я одобряю то, что он в тюрьме. Но почему у него до сих пор не отрублена голова? Мы не можем оставлять в живых таких людей.
— Его уже везли на казнь, но отложили. — Дзянь-дзюнь сделал последний глоток чаю. — Непредвиденное обстоятельство; голова преступника не отрублена по причине болезни. У палача заболела рука.
— Достойная причина. Надеюсь, рука уже здорова?
— Сегодня совершенно здорова.
Цзинь вызвал начальника канцелярии и приказал написать приказ о немедленной казни десяти хунхузов и в их числе Якова Ли. Потом сам проводил Маэяму в фанзу, в которой отдыхали важные приезжие.
