Мышка что-то делала во дворе, подле розового куста.
– Угу, – ответила она, не разгибаясь. – Пегги-Энн трусиха. Мы с ней больше не водимся. Она уж очень большая. Наверно, она вдруг выросла.
– И поэтому заплакала? Чепуха. Отвечай мне как полагается, не то сейчас же пойдешь домой!
Мышка круто обернулась, испуганная и злая.
– Да не могу я сейчас! Скоро уже время. Ты прости, я больше не буду.
– Ты что же, ударила Пегги-Энн?
– Нет, честное слово! Вот спроси ее! Это из-за того, что… ну просто она трусиха, задрожала – хвост поджала.
Кольцо ребятни теснее сдвинулось вокруг Мышки; озабоченно хмурясь, она что-то делала с разнокалиберными ложками и четырехугольным сооружением из труб и молотков.
– Вот сюда и еще сюда, – бормотала она.
– У тебя что-то не ладится? – спросила миссис Моррис.
– Бур застрял. На полдороге. Нам бы только его вытащить, тогда будет легче. За ним и другие пролезут.
– Может, я вам помогу?
– Нет, спасибо. Я сама.
– Ну хорошо. Через полчаса мыться, я тебя позову. Устала я на вас смотреть.
Миссис Моррис ушла в дом, села в кресло и отпила глоток пива из неполного стакана. Электрическое кресло начало массировать ей спину. Дети, дети… У них и любовь, и ненависть – все перемешано. Сейчас ребенок тебя любит, а через минуту ненавидит. Странный народ дети. Забывают ли они, прощают ли в конце концов шлепки, и подзатыльники, и резкие слова, когда им велишь – делай то, не делай этого? Как знать… А если ничего нельзя ни забыть, ни простить тем, у кого над тобой власть – большим, непонятливым и непреклонным?
Время шло. За окнами воцарилаеь странная, напряженная тишина, словно вся улица чего-то ждала.
Пять часов. Где-то в доме тихонько, мелодично запели часы: «Ровно пять, ровно пять, надо время не терять!» – и умолкли.
Урочный час. Час вторжения.
Миссис Моррис засмеялась про себя.
На дорожке зашуршали шины. Приехал муж. Мэри улыбнулась. Мистер Моррис вышел из машины, захлопнул дверцу и окликнул Мышку, все еще поглощенную своей работой. Мышка и ухом не повела. Он засмеялся, постоял минуту, глядя на детей. Потом поднялся на крыльцо.
– Добрый вечер, родная.
– Добрый вечер, Генри.
Она выпрямилась в кресле и прислушалась. Дети молчат, все тихо. Слишком тихо.
Муж выколотил трубку и набил заново.
Ж-ж-жж.
– Что это? – спросил Генри.
– Не знаю.
Она вскочила, поглядела расширенными глазами. Хотела что-то сказать – и не сказала. Смешно. Нервы расходились.
– Дети ничего плохого не натворят? – промолвила она. – Там нет опасных игрушек?
– Да нет, у них только трубы и молотки. А что?
– Никаких электрических приборов?
– Ничего такого, – сказал Генри. – Я смотрел.
Мэри прошла в кухню. Жужжанье продолжалось.
– Все-таки ты им лучше скажи, чтоб кончали. Уже шестой час. Скажи им… – Она прищурилась. – Скажи, пускай отложат вторжение на завтра.
Она засмеялась не очень естественным смехом.
Жужжанье стало громче.
– Что они там затеяли? Пойду, в самом деле, погляжу.
Взрыв!
Глухо ухнуло, дом шатнуло. И в других дворах, на других улицах громыхнули взрывы.
У Мэри Моррис вырвался отчаянный вопль.
– Наверху! – бессмысленно закричала она, не думая, не рассуждая.
Быть может, она что-то заметила краем глаза; быть может, ощутила незнакомый запах или уловила незнакомый звук. Некогда спорить с Генри, убеждать его. Пускай думает, что она сошла с ума. Да, пускай! С воплем она кинулась вверх по лестнице. Не понимая, о чем она, муж бросился следом.
– На чердаке! – кричала она. – Там, там!
Жалкий предлог, но как еще заставишь его скорей подняться на чердак. Скорей, успеть… о боже!
Во дворе – новый взрыв. И восторженный визг, как будто для ребят устроили невиданный фейерверк.
– Это не на чердаке! – крикнул Генри. – Это во дворе!
– Нет, нет! – задыхаясь, еле живая, она пыталась открыть дверь. – Сейчас увидишь! Скорей! Сейчас увидишь!
Наконец они ввалились на чердак. Мэри захлопнула дверь, повернула ключ в замке, вытащила его и закинула в дальний угол, в кучу всякого хлама. И как в бреду, захлебываясь, стала выкладывать все подряд. Неудержимо. Наружу рвались неосознанные подозрения и страхи, что весь день тайно копились в душе и перебродили в ней, как вино. Все мелкие разоблачения, открытия и догадки, которые тревожили ее с самого утра и которые она так здраво, трезво и рассудительно критиковала и отвергала. Теперь все это взорвалось и потрясло ее.
– Ну вот, ну вот, – всхлипывая, она прислонилась к двери. – Тут мы в безопасности до вечера. Может, потом потихоньку выберемся. Может, нам удается бежать!
Теперь взорвался Генри, но по другой причине:
– Ты что, рехнулась? Какого черта ты закинула ключ? Знаешь, милая моя!..
– Да, да, пускай рехнулась, если тебе легче так думать, только оставайся здесь!
– Хотел бы я знать, как теперь отсюда выбраться!
– Тише. Они услышат. О господи, они нас найдут…
Где-то близко – голос Мышки. Генри умолк на полуслове. Все вдруг зажужжало, зашипело, поднялся визг, смех. Внизу упорно, настойчиво гудел сигнал видеофона – громкий, тревожный. «Может, это Элен меня вызывает, – подумала Мэри. – Может, она хочет мне сказать… то самое, чего я жду?»
В доме раздались шаги. Гулкие, тяжелые.
– Кто там топает? – гневно говорит Генри. – Кто смел вломиться в мой дом?
Тяжелые шаги. Двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят пар ног. Пятьдесят непрошеных гостей в доме. Что-то гудит. Хихикают дети.
– Сюда! – кричит внизу Мышка.
– Кто там? – в ярости гремит Генри. – Кто там ходит?
– Тс-с. Ох, нет, нет, нет, – умоляет жена, цепляясь за него. – Молчи, молчи. Может быть, они еще уйдут.
– Мам! – зовет Мышка. – Пап!
Молчание.
– Вы где?
Тяжелые шаги, тяжелые, тяжелые, страшно тяжелые. Вверх по лестнице. Это Мышка их ведет.
– Мам? – Неуверенное молчание. – Пап? – Ожидание, тишина.
Гуденье. Шаги по лестнице, ведущей на чердак. Впереди всех – легкие, Мышкины.
На чердаке отец и мать молча прижались друг к другу, их бьет дрожь. Электрическое гуденье, странный холодный свет, вдруг просквозивший в щели под дверью, незнакомый острый запах, какой-то чужой, нетерпеливый голос Мышки – все это, непонятно почему, проняло наконец и Генри Морриса. Он стоит
