разбила в гневе, а потом сожгла его гитару, чтобы прекратить, по ее словам, «баловство».

После развода с Витенькой Владка, хоть и храбрилась, но часто была грустна и долго вообще никому не верила. Рассматривала мужчин, как энтомолог рассматривает подопытных кузнечиков. Ей все казалось, что собеседник думает одно, а приходя домой, пишет-пишет о ней совершенно другое. Такой мстительный след оставил во Владкиной жизни мелкий, коварный, жалкий иезуит доктор Витенька.

Потом, спустя время, когда у нее случилась та самая последняя дорога в ее жизни, дорога только в один конец, она как-то мельком вдруг подумала, что никакие другие события в ее жизни и ничьи другие, а именно Витенькины злобные завистливые проклятия сыграли в ее горемычной судьбе особенную немаловажную роль и послужили предательским толчком, с которого и начала резко крениться и валиться в пропасть ее короткая жизнь.

Я все время думаю, если бы случилось, ну если бы так случилось, что вот опять можно было бы начать с какого-то времени… (Владка так не любила условное наклонение.) А все-таки… Думаю, что в любом случае она нашла бы в себе силы уйти. Уйти из уютного красивого дома, где уже сам воздух был отравлен ненавистью, завистью, злостью и ложью.

Не каждая смогла бы. Пожалуй, вряд ли кто смог бы. А Владка смогла.

* * *

Но однажды весной… (Владка бы сказала: «Какое унылое начало».) Наверное, каждый пишущий хоть раз в жизни должен написать: «Был яркий мартовский день», или «Однажды весной…». Словом, однажды весной Владка вдруг не то чтобы влюбилась, а так… Видный парень, такой элегантный, такой умный. С небольшой лысинкой на затылке и декоративными усиками. Демонического вида мужчина. Необычный. Да. На первый взгляд. Оказалось, что как все. И опять разочарование. Он все время хвастался: йаааааа! Да йааааа!!! И с самоиронией у него было как-то… Не было, словом. Ни чувства юмора, ни самоиронии. Над собой смеяться вообще не мог, оскорблялся, обижался на всех, если попадал в неловкую ситуацию. Надуется, сидит насупленный. Славочка. Из Минска.

Она повела его как-то в ГУМ, так просто, погулять. Купила какие-то подарки друзьям, сестрам, племянникам. Потом забрели в отдел шуб. Покупателей там не было, весна ведь. И Павлинская — ну, Владка! — давай прикидывать на себя одну шубку за другой. Девушки-продавцы, поддавшись ее обаянию, таскали с вешалок шубы одну шикарней другой… И все трое, Владка и девочки, развлекались, хохотали, знакомились, щебетали. А молодой человек Славочка из Минска наблюдал, бледнел, краснел и незаметно- незаметно так, извините, слинял. Владка рассказывала, что еле нашла его потом. В отделе пуговиц. Там же и бросила. Не объяснять же ему, что это была просто игра и его кошельку ничего не угрожало.

Потом был Тима. Симпатичный парень, тоже художник, и опять тоже «йааа!» Пригласили их как-то в один дом на какой-то семейный праздник. Тима шел рядом с Владкой, торжественный, важный, как будто корона на голове у него — еще бы, сам нарядный красавец, такая девушка рядом — солнце затмевает. Шел и крепко держал Владу за руку, исподтишка бдительно посматривая по сторонам, всем ли видно, что девушка эта в легком открытом светлом платьице — его. Его! Его собственность, его драгоценное имущество эта девушка. Вошли в калитку, и вдруг на них срывается огромный волкодав. Тима быстро обратно как сиганет на улицу! И калитку за собой — хлоп! — и присел. Чтоб, значит, собака его не увидела. Спрятался. А Влада осталась стоять во дворе — лицом к лицу с собакой. Ну, тут надо было ее знать — она разулыбалась, собака опешила, Павлинская протянула руку, положила руку псу на лоб, потрепала за ушами и, фамильярно оттолкнув морду скулящего от удивления пса ладонью, заметила: «Ой, можно подумать!» И спокойно прошла в дом. Сообщив подоспевшим хозяевам, между прочим, что Тима уже не придет. Никогда. По крайней мере — с ней, с Владой Павлинской.

–?А где он? Вы же вдвоем шли? — недоуменные хозяева спрашивают.

–?А он там, — махнула Владка рукой куда-то за спину, — под забором валяется, боится.

Может сложиться впечатление, что Павлинская со временем просто стала бесчувственной и холодной. И расчетливой. Ну вот еще! Сейчас что-то расскажу, и будет понятно, какая она на самом деле была. Вот как-то шла я по городу, смотрю, идет странная пара. Не идет — плетется. Тащится еле-еле. В белом плаще на высоченных каблуках медленно ступает Павлинская, а рядом ползет ветхий миниатюрный дедушка в тапочках коричневых и в пижамной курточке. И в шапке детской, лыжной, зеленой с помпоном, на веревочки под подбородком завязанной. Обгоняю, спрашиваю, куда это вы вдвоем. Владка говорит, заботливо дедушку за ручку подхватывая, а вот, заблудился, аптеку ищет. И так они топают дружно, дедушка семенит мелко, шаркая ножками, и нет-нет да и взглянет на Владку восхищенно и благодарно слезящимися выцветшими глазами, задирая голову на посланную небесами прекрасную спутницу, дрыгая зеленым лохматым помпоном на маковке. И держатся они за ручки, как дети, танцующие полечку, сплетя пальцы. И Владке абсолютно плевать, что скажут окружающие, потому что ей радостно, что она может этому дедушке помочь, и они так доплелись до аптеки. Павлинская еще помогла ему купить все, что надо, и дедушка Владке чуть ли не всю жизнь рассказал, а тут и сыночек дедушкин подоспел, тоже чуть в обморок не свалился — в какой компании его немощный полоумный старенький папа дефилирует по городу, губа не дура.

* * *

Почему же так случилось? Ну почему?

Ее акварели висят у нас дома на видных местах — все, кто приходит в дом впервые, удивляются, как и чем можно рисовать такие тоненькие нежные усики душистого горошка или бахрому на анютиных глазках. А Владка что делала — она аккуратно отрезала маникюрными ножничками пару волосков с шейки своего ленивого, толстого и косматого котика, прикрепляла их к соломинке и так, одним-двумя волосками, и писала акварельными красками.

А у дочки моей свитер есть, который Влада ей связала ко дню рождения, этот свитер лет семь рос вместе с моей дочкой. Так и носила его постоянно — очень красивый, весь в косичках, изумрудного цвета. Владка. У нее такие пальчики были — длинные-длинные, и тонкие-тонкие, кончики пальцев узкие-узкие…

Господи, Боже мой, ну как же так случилось!

Глава седьмая

Как в кино

Еще тогда, когда Владка и Светка заканчивали в Вижнице художественное училище, они как-то пошли с группой на пленэр с этюдниками. Потом обе отошли куда-то в другую сторону от всей группы и вдруг встретили Лесю, мольфарку. Она беременная была. Говорит им, мол, хлопчик будет у меня, имя Пантелеймон.

–?Ну ты, Леся, даешь, что за имя ты выбрала? Смеяться же будут. Пантелеймон.

–?А то не я выбрала. Он сам. Первенец мой, — сказала Леся, — хлопчик, он, когда подрастет, лечить будет. А другие дети мои — посмотрим.

–?Какие другие, — переспросила Владка немного раздраженно, ей все время казалось, что Леся туману напускает и хитрит, — ну какие другие, Леся, откуда ты знаешь?!

Леся в свои восемнадцать лет, молодая, красивая, жила с пятидесятипятилетним вдовцом. Жили они не венчанные, не расписанные. Вот так ходила незамужняя и беременная, но ужасно гоноровая, и что-то еще планировала.

–?Знаю. И все. Хлопчик за Пантелеймоном еще будет Богодар. И третья девочка — Леся.

И вслед девушкам Леся сказала странное:

–?Владка! Обэрныся и слухай, — серьезно, тихо, твердо глядя Владке в глаза, сказала: — Важнише за всэ в свити — жинка, та йийи породженя. (То есть важнее всего в мире — это женщина и тот, кого она родила.) Запамъятай, Владка! — сурово приказала Леся, повернулась к ним спиной и пошла своей дорогой.

Больше они — Леся с Владкой — не встречались.

А я ее, недавно совсем, нашла и к ней была звана, к Лесе. Этой весной ездила. Она даже не удивилась, когда я ей позвонила, а я три месяца ее номер телефона искала, оказалось, что и у нее есть

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату