– Я надеюсь, бог воздаст мне за нее.
– Это мы увидим завтра. Но ответь мне, Генрих, пока еще никто не пришел, ты больше ничего не хочешь сказать мне?
– Нет. Разве я упустил какую-нибудь подробность церемонии?
– Речь не об этом.
– О чем же тогда?
– Ни о чем.
– Но ты меня спрашиваешь.
– Уже окончательно решено, что ты идешь в аббатство святой Женевьевы?
– Конечно.
– И проведешь там ночь?
– Я это обещал.
– Ну, раз тебе больше нечего сказать мне, сын мой, то я сам тебе скажу, что эта церемония меня не устраивает.
– То есть как?
– Не устраивает. И после того, как мы позавтракаем…
– После того, как мы позавтракаем?
– Я познакомлю тебя с другой диспозицией, которую придумал я.
– Хорошо, согласен.
– Даже если бы ты и не был согласен, это бы не имело никакого значения.
– Что ты хочешь сказать?
– Те! В переднюю уже входит твоя челядь. И в самом деле, лакеи раздвинули портьеры, и появились брадобрей, парфюмер и камердинер его величества. Они завладели королем и стали все вместе совершать над его августейшей особой обряд, описанный в начале этой книги.
Когда туалет его величества был на две трети завершен, объявили о приходе его высочества монсеньера герцога Анжуйского.
Генрих обернулся к брату, приготовив для него свою самую лучшую улыбку.
Герцога сопровождали господа де Монсоро, д'Эпернон и Орильи.
Д'Эпернон и Орильи остались позади.
При виде графа, все еще бледного и с выражением лица еще более устрашающим, чем обычно, Генрих не смог скрыть своего удивления.
Герцог заметил, что король удивлен, главный ловчий – тоже.
– Государь, – сказал герцог, – граф де Монсоро явился засвидетельствовать свое почтение вашему величеству.
– Спасибо, сударь, – сказал Генрих, – тронут вашим визитом, тем более что вы были тяжело ранены, не правда ли?
– Да, государь.
– На охоте, как мне говорили?
