его. Он уже засыпал. Бесшумно ступая, Этери заглянула к Сандрику и сразу поняла, что он не спит: затаил дыхание, когда она вошла.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептала Этери, склонившись над кроватью, и тихонько поцеловала его в щеку. И почувствовала, что он плачет. – Не надо плакать, сынок.

– Это папа тебя ударил? – спросил Сандрик тоже шепотом. В темноте почему-то хотелось разговаривать шепотом.

– Ну что ты, малыш, конечно, нет! Это нечаянно получилось. Он одевался, а я рядом стояла. Он меня просто задел. Извинялся, прощения просил… Забудь.

– Но он не будет с нами жить…

– Нет, не будет. – Этери стиснула зубы от ненависти. Как объяснить девятилетнему ребенку, что его отец – кобель? – Он полюбил другую женщину. Так бывает. Вырастешь – поймешь. Но вас он всегда будет любить, вы его дети.

– Я хочу, чтоб он тебя любил, – упрямо прошептал Сандрик. – Чтоб мы жили все вместе.

– Я тоже этого хотела, – вздохнула Этери.

– А теперь не хочешь?

Надо говорить правду.

– Нет, не хочу. Теперь уже не хочу.

– Значит, это он тебя ударил, – с непостижимой детской логикой сделал вывод Сандрик.

– Ну что ты, глупенький, наш папа не такой! Никогда он меня не бил и теперь не стал бы. Забудь. Спи. Тебе завтра в школу.

– Я не хочу в школу.

– Это что еще за новости? Хочешь неучем остаться? Ты у меня кем работаешь? Ребенком. Вот и изволь трудиться.

Это была их старая шутка: когда Сандрик еще ходил в детский сад, он говорил, что работает там ребенком.

Сандрик промолчал, ничего не ответил. Повернулся на другой бок.

Этери спустилась вниз.

– Я в столовой накрыла, Этери Авессаломовна, – встретила ее экономка.

– Лучше в кухне, – отозвалась Этери. – Там вытяжка, хоть покурить можно.

Кажется, Валентина Петровна хотела сказать, что она слишком много курит, но, заглянув в лицо хозяйке, передумала.

– Я отнесу в кухню, – кротко согласилась она.

Этери вернулась в кухню, твердо намереваясь поесть, но увидела, что это палтус по-креольски, и отказалась.

– Мне не хочется рыбы, тем более на ночь. Потом жажда замучит. У нас есть мацони?

– Конечно, есть! Хотите, молочный суп приготовлю?

– Нет, – отказалась Этери, – дайте мне просто кружку мацони.

– С хлебом?

– Ладно, давайте с хлебом.

Валентина Петровна подала мацони и кроме хлеба выложила на стол еще и мамалыгу. Этери с трудом заставила себя проглотить кусочек, запивая мацони. Ей казалось, что она жует древесные стружки. В детстве родители возили ее в Грузию, и во дворе их дома работал столяр. Маленькая Этери смотрела, как из-под колодки рубанка выходит длинная, завивающаяся штопором стружка, красивая и приятно пахнущая свежей древесиной. Она решила попробовать стружку на вкус и на всю жизнь запомнила, как перепугались взрослые.

– Могла язык порезать! – укоряла ее мама.

Стружку она тогда так и не распробовала толком, но теперь все равно решила, что вкус у мамалыги и хлеба примерно такой же, хотя это был прекрасный хлеб и прекрасная мамалыга.

Как хорошо было в детстве, когда она еще была невинна и не знала, что такое предательство! Нет, знала, конечно. Вот папа с дедушкой не встречались и не разговаривали, хотя оба любили Этери. Оба называли друг друга предателями. Но то были идеологические разногласия, по мнению Этери, ерунда. Правда, они до самой дедушкиной смерти так и не помирились… Этери знала, что папе это больно, и сама ужасно огорчалась, но ни отец, ни дед не сумели переступить через себя.

Она и не заметила, как потекли слезы. Экономка тактично удалилась, пожелав ей спокойной ночи. А Этери после еды снова закурила и прижала к глазу очередной кружок вырезки. Потом приняла таблетку болеутоляющего и – не без внутренней борьбы – снотворное.

Все это время она держалась без дурманящих средств, сознательно проживая каждую минуту своей боли, но в этот вечер поняла, что без снотворного ей просто не уснуть. Не есть, не пить – куда ни шло. Но еще и не спать? Нет, так она не договаривалась.

Глава 3

Утром посыльный доставил в дом букет великолепных тепличных тюльпанов. Двухцветных, пламенно-алых с желтой каймой. Букет огромный, целый сноп в роскошной подарочной упаковке лощеного белого картона с зубчатыми краями и золотым тиснением. Этот белый картон с зубчатыми краями почему-то вызывал ассоциацию с открытым гробом. Этери поежилась.

В букете была спрятана карточка в кокетливом конвертике, на карточке нацарапано одно слово: «Прости». Этери мстительно разорвала карточку пополам, как раз посредине слова «Прости», сунула ее в тот же конвертик и настояла, чтобы посыльный вернул букет отправителю, но не назад в магазин, а прямо в офис Левану. Пусть это мелочно с ее стороны, но она не была готова простить бывшего мужа. Причем за фингал – в последнюю очередь. Этери уже начала понимать ход его мыслей: он вовсе не чувствует себя виноватым, просто волнуется, придет ли она в суд. Вот и пусть помучается. Надо подержать его в неизвестности, ему полезно.

Глаз выглядел ужасно, хотя боль притупилась. Этери отвернулась от зеркала. Надо жить дальше. Покормить детей, отправить их в школу… Надо пораньше выехать в город: могут быть пробки. Она решила ехать сразу после завтрака. До трех времени будет много, она заглянет в галерею на Арбате, ту самую, где год назад работала ее любимая подруга Катя Лобанова. Менять экспозицию ей сейчас не под силу, но хоть прикинуть, что снять, что оставить. Потом перекусить где-нибудь – можно и в «Праге»! – и ехать на Делегатскую.

Этери проследила, чтобы мальчики умылись, оделись, поели, и сама проводила их до машины. Школа здесь же, на Рублевском шоссе, но пешком не дойдешь. Она велела водителю сразу же возвращаться: ей нужно в город. Позвонила матери одного из одноклассников Сандрика и договорилась, чтобы та завезла мальчиков домой после школы. Матери одноклассника хотелось потрепаться за жизнь, расспросить о разводе, но Этери отговорилась занятостью. «Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц», – советовала ей Софья Михайловна. Так и надо будет сделать, но потом. От этой приятельницы она покамест зависит.

Сандрик был по-вчерашнему мрачен и хмур, Никушка тоже куксился, и это не добавило ей оптимизма. Но Сандрик хотя бы не заговаривал больше о том, что не хочет в школу. И то хлеб, решила Этери. На прощание она поцеловала обоих, велела быть умными и хорошо учиться.

Есть по-прежнему не хотелось, она с трудом заставила себя проглотить то же, что и вчера: кружку мацони и немного мамалыги. И чашку крепкого кофе. Экономка спросила, что готовить на ужин, и услышала в ответ: все равно. Что-нибудь легкое, но не рыбу. Цыпленка или телятину.

Этери поднялась к себе в спальню. Что надеть? Да какая разница! Нет, надо одеться, она же идет к адвокату. Нельзя себя запускать. Она попыталась сделать прическу «пикабу» с прядью, опущенной на один глаз, но у нее ничего не вышло. Волосы у нее были слишком густые, слишком длинные. Прямо как в «Бахчисарайском фонтане»:

…Но кто с тобою,Грузинка, равен красотою?Вокруг лилейного челаТы косу дважды обвила…

Этери не обольщалась насчет своей красоты, но вот коса – да, коса имела место. Из такой косы не соорудишь прическу «пикабу». К тому же она решила, что это слишком манерно.

Ей вспомнилась история о том, как Эрта Китт[5] однажды попала в

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×