К несчастью, чуткие уши Гхэ почти всегда слышали, когда Ган выходил из своей каюты, и вампир присоединялся к старику на тесной палубе; там они и сидели, как два паука, сложив руки на груди и щурясь от яркого света. Этот раз не оказался исключением: вскоре за спиной Гана открылась дверь, и Гхэ бесшумно скользнул по мозаике рыжих пятен, напоминавших о резне, которая случилась здесь несколько дней назад.
– Сон является мне все чаще, – сообщил Гхэ без всякого предисловия, словно они продолжали давно начатый разговор. Ган, рассеянно разглядывавший кровавые следы, поднял на него глаза, но Гхэ не смотрел на него, устремив взгляд куда-то вдаль.
– Сон про того менга? – спросил Ган.
– Да. – Гхэ сел, скрестив ноги. – Император послал тебя с отрядом, чтобы ты давал мне советы. Используй свою ученость и скажи мне, что значат эти сновидения.
– Я ученый, а не предсказатель, – бросил Ган. – Тебе нужна старуха, которая гадает по костям, а не я.
– Старуха, которая гадает по костям… – Глаза Гхэ раскрылись в изумлении, потом он устремил взгляд в пространство – признак того, как догадывался Ган, что он пытается поймать какое-то воспоминание. Через некоторое время морщины у него на лбу разгладились, и молодой человек взглянул на Гана с загадочным выражением лица. – Ну, здесь нет ни гадальных костей, ни старухи. Должен же ты что-то знать о сновидениях.
Ган закатил глаза и начал говорить, постукивая по палубе, словно объяснял что-то ребенку:
– Хизи снился Перкар еще до того, как он появился в Ноле. Бог-Река соединил их двоих видениями, свел вместе благодаря им. Это тебе понятно?
– Поберегись, Ган, – остерег его вампир.
– Ты же сам просил моей помощи.
– Да, да, продолжай.
– Река посылает сновидения, особенно Рожденным Водой. Ты говорил мне, что раньше бог-Река посылал тебе другие сны.
– Да, чтобы объяснить мне мою задачу.
– Именно, – согласился Ган. – Если тебе так уж хочется знать мое мнение на сей счет, то вот оно: Река связывает тебя с тем менгом. Он то ли союзник тебе, то ли враг.
Гхэ разочарованно скривил губы:
– Но кто из двух? Так объяснить сон я могу и сам. Даже Гавиал смог бы это сообразить.
Ган фыркнул:
– О, я могу только приветствовать это: непременно спроси у Гавиала ученого совета. – Старик откинулся к стене. Бедро все еще болело, и он гадал, не сломал ли все-таки кость. Когда Ган взглянул на Гхэ, тот, стиснув зубы, пристально смотрел в воду. – Ты ошибаешься, знаешь ли, – заметил старик.
– В чем?
– Я сказал тебе, что думаю о твоем сне, и сказал, что не знаю его значения. Глупец – вроде Гавиала – дал бы тебе ясное объяснение.
Гхэ потер шрам на подбородке. Гану показалось, что молодой человек перестал быть таким напряженным.
– Я понял, что ты хочешь сказать. С другой стороны, даже если бы ты знал ответ, ты мог бы мне его не сообщить.
Ган ничего не ответил. Зачем отрицать очевидное? Лучше сделать вид, будто он готов помочь.
– А что ты сам думаешь об этом загадочном кочевнике? Какое чувство он у тебя вызывает?
Гхэ кивнул, словно соглашаясь с чем-то.
– Что он подобен мне – тоже слуга Реки. Что он, как и я, ищет Хизи. – Гхэ переменил позу, извлек откуда-то нож и принялся рассеянно чертить по дереву. Когда Гхэ заговорил, он не отводил глаз от острия клинка, лишь изредка бросая на Гана косые взгляды.
Совсем как смущенный маленький мальчик. Почему-то это сравнение заставило Гана вздрогнуть и смутило больше, чем раньше зрелище шрама и понимание, чем на самом деле является Гхэ.
– Странность в том, – проговорил Гхэ, процарапывая ножом канавку вокруг одного из пятен, – что хотя менг снится мне теперь чаще, сновидения стали более расплывчатыми. Лицо кочевника видится мне не так ясно, как когда он приснился в первый раз.
Ган продолжал дрожать, несмотря на ласковое тепло солнца; он повернулся и стал смотреть, как из густых тростников на берегу Реки взлетела большая зеленая цапля. Дальше, за тростниками и прибрежными ивами, покрытая короткой травой равнина уходила к горизонту. Еще два дня пути, и начнется пустыня.
Углом глаза Ган заметил, что Гхэ смотрит в ту же сторону – или, что более вероятно, смотрит ему в спину. Его плечи внезапно словно окоченели, как будто в них вонзились два ледяных топора. Но когда вампир заговорил, в его голосе звучал лишь жадный интерес – казалось невозможным, чтобы он в эту минуту думал об убийстве.
– Он где-то там, верно? И она тоже там.
Ган кивнул и прокашлялся, потом, к собственному изумлению, продекламировал:
На Великой Лошади, как на ладье,
Плыли они по морям травы,
