Вис вдруг почувствовал себя очень неловко: чем я могу помочь, кто я такой, хорош этот тип, решил меня в это дело впутать. Но тут вошел старик:
— Здравствуйте, как поживаете?
Вис встал и подал старику руку.
— Спасибо, хорошо. А вы?
Старик сердечно пожал протянутую ему руку:
— Хорошо, очень хорошо, садитесь, пожалуйста.
Вис сел, старик — тоже. Оба молчали. Знакомец все не возвращался, и Вис не знал, с чего начать разговор, но старик начал сам:
— Вот вы мне расскажите…
— Нет, — немного раздраженно прервал его Вис, — это вы, вы мне расскажите.
Старик встал и, прохаживаясь по комнате, стал говорить глухим голосом:
— Сын рассказал мне о вас. Вы знаете. Я не хотел с вами встречаться, вы уж меня извините, и на то была своя причина. Я не хочу выходить на улицу и не выйду, хоть бы меня тащили силой. Вы — первый человек, который меня увидел. Не считая домашних. Я не выхожу сорок один год и три месяца. — Для Виса эта цифра звучала как срок наказания, счет которому вела, без сомнения, вся семья. — И все это время я гляжу сквозь жалюзи, как мимо дома туда и сюда ходят соседи, вижу, как они стареют. Вы понимаете? Меня же не видит никто. Никто не знает, что я здесь, в доме. И как-то в погожий солнечный день мне в голову пришла очень серьезная и очень печальная мысль. Клянусь, это так. Такая мысль, что с ума можно сойти. Вам это, может, покажется глупостью…
— Нет, что вы, продолжайте, пожалуйста.
И старик продолжал:
— Я караулил, глядя в щелку жалюзи, чтобы увидеть всякого, кто пойдет мимо. Понимаете, чтоб убить время. А солнце припекало. И я заметил, что каждый идет вместе со своей тенью. Конечно, я видел это и раньше, но кто же обращает внимание на такие вещи. Так вот. У каждого своя тень. У мужчин. У любого мальчишки. Ясное дело. Даже мулы, знаете, даже собаки — все шли вместе со своей тенью. Деревья весь день стояли неподвижно, тень обходила их кругом, понимаете? А у меня тени не было. Потому что я осужден был сидеть в тени. И мне стало страшно. Даже задрожал, как умом тронулся. Голова кругом пошла… И я выругался дурным словом, вы уж меня простите, мне так вдруг захотелось ругаться непотребными словами, мне вдруг понадобилось во что бы то ни стало ругаться, а то я уж года два разговаривал что твои богомолки в церкви, я не знал, куда мне спрятаться, чтобы заорать во весь голос, жена ходила за мной по дому и плакала, а я схватил большой глиняный кувшин, сунул туда голову и ну орать, сам чуть не оглох, я и смеялся, и плакал, и сыпал ругательства — растакая твоя мать и разэтакая, — слезы и пот лились ручьями, я задыхался и пел: нет у меня тени, я мертвый. С тех пор, случается, снова на меня находит, и я снова проделываю все то же самое. Видите, какая штука. Это никуда не годится, так недолго и вовсе свихнуться. Ну так приспичит — мочи нет, как в молодости, когда долго без женщины. А потом я становлюсь совсем вялым и смирным. Как будто бежал и бежал в гору, пока не рухнул без сил. Сую голову в кувшин и плачу, и кричу, каких только матерей не поминаю — нет у меня тени, я мертвый…
Незаметно возникший откуда-то знакомец прервал отца:
— Раз ты можешь все это проделывать, какой же ты мертвый, сам посуди.
Старик сначала посмотрел на сына, будто не видя его, потом обернулся к нему лицом:
-А вот ты, ты ведь совсем живой, почему же ты этого не проделываешь?
Потом снова обратился к Вису:
— А что вы там пишете?
— Взгляните сами. 'Кувшин”. И 'ругательства”.
— 'Ругательства”, — повторил старик.
— И вот еще: 'сунул голову в кувшин”, 'нет у меня тени”…
Тут зазвонил телефон, как он у них пронзительно звонит, знакомец снял трубку.
— Слушаю. Да. Это вас, — и передал трубку Вису.
— Слушаю.
— Как дела?
— Ничего…
— Ты еще выпил?
— Немного.
— Bufaretto?
— Нет, ну самую малость.
— Absolutely[60] bufaretto.
— Нет. Ну все.
— Когда вернешься?
— Не беспокойся.
— Не задерживайся долго. Я еще позвоню.
— Не надо. Я сам тебе позвоню.
— Ладно. Только не заставляй долго ждать.
— Хорошо.
— И не пей больше.
— Наоборот. Иначе никак.
— Молчи. Все, bye.
И Вис повесил трубку, знакомец и старик не обращали на него никакого внимания, они яростно наскакивали друг на друга, о чем-то спорили.
— Ты расскажи сеньору все, — сказал знакомец.
— Зачем? — возразил старик.
—
И эта фраза, такая простая (Вис потом вспомнит ее дословно, и эта простота его поразит), которую Вис произнес, скрестив руки на груди, заставила старика умолкнуть, и он снова принялся ходить по комнате и наконец сказал:
— Я сижу здесь с тринадцатого сентября тридцать девятого. Сорок один год и три месяца. Почти. Без каких-то дней. С тех пор как добрался. Когда… На себя…
Он начал запинаться, воспоминания бередили ему душу, и Вису захотелось крикнуть: не рассказывайте ничего, — старик, возможно, догадался об этом по его невольному движению и продолжал уже спокойнее:
— На себя был не похож. После двух с лишним месяцев. В то время все считали меня мертвым, понимаете? Моя жена — первая. И вот он, ему тогда было всего… Ну, как сейчас внуку…
— Нет, годиком больше, — поправил знакомец.
— Годиком больше. Восемь, стало быть. Два месяца скитался в горах, подыхая с голоду, ясное дело…
Вис был взволнован тем, что рассказчик был тогда в таком состоянии, странное дело — взволнован, не слишком ли сильно сказано? Нет, именно так, лучше не скажешь. Вис встал и пошел к своей рюмке, но она была пуста, и тогда он попросил:
— Не нальете ли вы мне еще немного вина?
— Вина? — переспросил знакомец. — Может, виски?
— Налей вина, — велел старик.
— Нет, если… — сказал Вис, но ему уже наливали вина, и он подумал, что и вообще-то рука у него не очень тверда, а сейчас… Зная, что рука его дрожит и он обязательно прольет полрюмки, наклонился над столиком и выпил, пусть смотрят и думают что хотят, старик и знакомец тоже выпили, и старик продолжал:
— Два месяца, потому что я был из тех, кого повели на расстрел, и случилось это…
Старик вдруг показался Вису таким слабым и легкоранимым, вроде ребенка, которого заставляют исповедаться, и он сказал:
