дверь, он надел пальто и быстро сбежал по лестнице, так что чуть не налетел на конторку дежурного администратора — слава богу, никто меня не видел, — зашел в бар и сделал знак слегка прихрамывающему (не) знакомцу, тот стоял спиной к стойке, внимательно наблюдал за дверью, и они вышли на улицу, вернее, на шоссе — гостиница стояла у шоссе на самом краю городка, — и слегка прихрамывающий (не) знакомец сказал:
— Значит, вы идете?
— Идемте, — ответил Вис.
Он уже не ощущал холода, и нисколько не чувствовал себя усталым, и снова зачарованно смотрел на звезды, а они слепили его, и он спотыкался о них и трогал их руками, но они ускользали, а слегка прихрамывающий (не) знакомец меж тем сказал:
— Здесь недалеко.
И они вошли в город и стали плутать по улицам. Вис понимал, что никогда не сможет запомнить их, и не старался запомнить. К тому же он не знал, зачем ему их запоминать. Ему больше нравилось идти по звездам, хотя он то и дело спотыкался, так что время от времени слегка прихрамывающий (не) знакомец говорил: осторожно, осторожно, — и наконец они пришли. Пришли после бесчисленных подъемов и спусков. В мерцании пробивающегося меж домов звездного света Вис подумал, что еще не поздно уйти, но, пока он думал, дверь открыли изнутри, слегка прихрамывающий (не) знакомец попробовал улыбнуться ему, но не смог и опустил голову. Вис вошел. Внутри пахло деревенским домом. Хлебом. Дровами. Деревенским домашним ночным теплом. Как будто здесь уже спят. И пробудятся под дребезжание жестяного будильника. Вот бы мне так, я будто всю жизнь прожил здесь и без ума от такой жизни. В прихожей было темновато: тускло светилась лишь лампочка над входной дверью, а у старухи лицо было такое бледное, что в полутьме первым бросалось в глаза, — кажется, она мне улыбается так же испуганно, как тогда, когда слышат будильник, — и старуха тихонько сказала:
— Добрый вечер, входите, пожалуйста.
— Извините меня, извините, — так же тихонько откликнулся Вис.
А слегка прихрамывающий (не) знакомец — тоже тихонько — сказал:
— Это моя мать, моя мать, а это сеньор писатель, мама.
Старуха и Вис забормотали: очень приятно, очень приятно, — они друг другу понравились.
В едва освещенном прямоугольнике внутренней двери возникла расплывчатая, неопределенная фигура низенькой полной женщины, но тут же отступила и испарилась, где-то в глубине дома послышался торопливый шепот, мышиные шажки и детское хихиканье — наверное, ребенку хотелось взглянуть на гостя. И из прихожей, из теней, прятавшихся по углам в неясных очертаниях сундука, вешалки, пары стульев, они прошли, вернее, поднялись, преодолев две ступени, — причем только слегка прихрамывающий (не) знакомец и Вис, а мать исчезла в каком-то из углов — в небольшую гостиную, которая была, пожалуй, уютной, тут были и полки с книгами и картотеками, и современный ломберный столик, и вдруг слегка прихрамывающий (не) знакомец остановился, посмотрел на Виса, вскинул руки и пожал плечами, будто хотел сказать: ну что я могу поделать, — и заплакал. В три ручья. Склонил голову, закрыл лицо руками и плакал, горестно качая головой. Никогда в жизни Вис не видел, чтобы кто-нибудь так плакал, и подумал, что это, верно, слезы, которые сдерживались долгие годы, а теперь переполнили душу и бурным потоком вырвались наружу. Вис не знал, что делать, ему было еще горше, чем хозяину дома, тот по крайней мере плакал, а что делать ему? В эту минуту телефон, стоявший тут же, на столике, нетерпеливо зазвонил и перепугал обоих, хотя Вис знал, что это Бла, и слегка прихрамывающий знакомец схватил трубку, тотчас снова приняв мужское обличье.
— Я слушаю. Да-да, одну минуту. Это вас.
Вис взял трубку:
— Привет, что случилось?
— Все хорошо? — спросила Бла.
— Да, — ответил Вис и, так как Бла молчала, вопросительно сказал: — Бла?
— Меня вдруг охватил страх…
— Почему? Ведь мы…
— Я сидела здесь, глядя в стену, и ждала, когда же пройдут минуты, чтобы позвонить тебе, как вдруг мне пришло в голову, что тебе дали фальшивую визитную карточку…
Вис почувствовал не облегчение, а скорей беспокойство, неприятное запоздалое беспокойство, и наконец сказал:
— Ну теперь ты убедилась, что…
Бла показалось, что он сказал это осторожно, и она спросила:
— Как ты?
Вис подумал, что разговор их могут слышать по аппарату в другой комнате, и ответил:
— Все очень хорошо.
— Минут через пять или чуть больше я снова позвоню.
— Прекрасно.
— Пока. Bye[59].
— Bye.
Они уже много лет говорили друг другу: bye. Даже в Испании. Ну и что же. Слегка прихрамывающий знакомец улыбнулся Вису, вытер слезы рукой и даже утер пальцем нос, и Вис предложил: да возьмите вы платок, друг мой, — а слегка прихрамывающий знакомец сказал:
— Вы поступили разумно. Давайте мне ваше пальто. Садитесь.
Вис отдал ему пальто, сел, тогда слегка прихрамывающий знакомец открыл шкафчик-бар, неказистый на вид, но удобный, умещавшийся под книжными полками.
— Чего вы выпьете?
— О нет, нет, — отказался Вис.
— Ну как же так, — сказал хозяин дома и извлек две рюмки и бутылку виски.
— Ладно. Идет.
Они понемногу отхлебнули, и слегка прихрамывающий знакомец сказал:
— Сейчас сюда выйдет мой отец. Но если не хотите, я не буду его звать. Я уже успокоился. Сыт этим по горло. И мне на все наплевать. Он сидит дома, никому не показывается уже сорок один год и три месяца. О нем знаем только мы с матерью. Ну еще мой семилетний сын. И моя жена, конечно. Сорок один год и три месяца.
— Я так и подумал, — сказал Вис.
А слегка прихрамывающий знакомец отхлебнул виски и спросил:
— Почему?
— Не знаю, — ответил Вис, — почем мне знать. Вы что-нибудь такое сказали мне, я знаю, что была за жизнь… И я подумал о человеке, который прячется из-за политики. Из страха.
— Вы угадали, — подтвердил слегка прихрамывающий знакомец.
— Неужели по сей день?
— По сей день! Вы думаете, его можно урезонить? Чего только я не перепробовал! Ну хочешь, тебя навестит такой-то, ничего с тобой не случится, ну давай увезем тебя в Мадрид или в Севилью, там и будешь жить… ни в какую. Многое теперь изменилось, мы это знаем. Поэтому, когда я увидел вас и мне сказали, что вы приехали посмотреть наши края, послушать истории из нашего прошлого, я сказал себе: другой такой истории не сыскать, попрошу-ка я этого сеньора…
— Понятно, — сказал Вис, покраснел, поперхнулся и умолк.
— Он столько выстрадал, это мы знаем.
— Как я понимаю, он был приговорен к смерти, но ему удалось бежать, скрыться.
И пристально посмотрел на знакомца и, должно быть, покачивал головой, но, сам не зная почему, не сказал знакомцу то, что сказал Бла. Наверное, хотел, чтобы тот сам ему об этом сказал, вопрос слишком деликатный, как будто его самого удручала разгаданная им тайна, и, не зная, что сказать, спросил:
— Он здесь, да? А он знает, что я?..
— Думаю, знает, — ответил знакомец.
Он встал и вышел, Вис допил свою рюмку и налил еще, а за дверью слышались приглушенные голоса,
