трудное — позади.
А чего стоили слова отца, когда он увидел мешок на спине дяди Ригоберто!
— Что это? — в ужасе спросил он.
Было уже за полночь, и они пришли только вдвоем (заранее было оговорено: никто из родных Бернабе, кроме него самого, не будет знать, где спрячется дядя Ригоберто) . И дядя Ригоберто опустил взор и склонил голову, как и перед уходом из дома Бернабе, где все на него уставились — на его огромный горб, в котором он таскал свою жизнь, свою заботу и свою надежду. (Все его окружили, судили-рядили. Сокрушенно и не без насмешек. Как он это потащит? Как? Кому-нибудь со стороны покажется, что мешок набит бомбами. Или мертвыми головами. Или тыквами. Но никто не подумает, что там духовые инструменты. И все же. Он готов умереть. И умрет, скажи ему об этом. Родственники ломали руки. А Висенте лишь сказал:
— Ну пошли?
И они пошли. Висенте впереди, за ним — дядя Ригоберто, согнувшийся под тяжестью своих забот и своих надежд.) И когда отец спросил, что это такое, Висенте ответил:
— Это трубы.
— Трубы?
Тогда дядя Ригоберто, не поднимая глаз, пояснил:
— Только чтоб я мог посмотреть на них. Только потрогать. Только для этого.
Вошли в квартиру. Дяде Ригоберто пришлось нагнуться: мешок задевал за притолоку. Мать Висенте и тетя Лоли смотрели как зачарованные. И Висенте, забыв о своих страхах и своей роли взрослого человека, окончательно убедился в том, что сказочное приключение, вычитанное в романе, тонкими, но прочными нитями связано с его жизнью. Никогда еще, начиная с ранних школьных лет, не смотрел он на этого одетого в черное молчаливого гиганта так, как смотрел теперь. С таким восхищением, с таким восторгом.
11
Уже выпили и по чашечке кофе, и по рюмке, и по другой, но никто из-за столика не вставал, и Вис не знал, что ему делать, а в отдельные минуты не знал, что он собой представляет, ему казалось, он спит или где-то далеко отсюда, потому что он плотно поужинал и вино здесь совсем недурное, в обеденном зале гостиницы полно народу и очень шумно, кроме постояльцев, сюда приходят и местные жители целыми семьями — в одном углу работает телевизор с большим экраном, показывают что-то историческое: много французских париков, много карет, много фехтовальщиков, а в другом углу зала, по диагонали, там, где расположились друзья Виса, можно было увидеть импозантную фигуру Бофаруля, закутанную в черно- белый клетчатый плед (не хочу больше мерзнуть, заявил он), а тут же рядом — людей, одетых не теплей, чем на теннисных кортах, Бофаруль шумно смеялся по любому пустяковому поводу вместе с двумя итальянцами, говорившими по-валенсийски, и двумя валенсийцами, говорившими по-итальянски, и из бара доносились звуки проигрывателя-автомата, звуки растреклятой музыки, дубасившей по вискам: бум-бум- бум — так, что голова раскалывалась, Бофаруль же все время менял парики, никуда не уходя, совершенно незаметно, стоит отвернуться на мгновение, вот он поднес к носу Виса уголок своего пледа: ну как, пахнет? Действительно, от пледа исходил какой-то одуряющий резкий запах, одеколона и еще чего-то, чего же? Кошачьей мочи, заявил Бофаруль, это все Каровиус! И он не то горько смеялся, не то плакал от восхищения, ненависти, любви и отчаяния, как-то очень мудрено не то плакал, не то смеялся, поясняя, что он как-то оставил плед в раскрытом чемодане на полу, и этот сукин кот, вы только подумайте — италоваленсийцы тоже захотели понюхать, не говоря уже о том, что они все время хотели пить коньяк, ром, сухой и сладкий, и хинную, и все, что стояло у них на столике и у нас — столики давно были сдвинуты, и все пили рюмку за рюмкой — итальянцы, Бофаруль и, конечно, Кандидо, даже Кандида — надо же, я тоже выпью, подайте и мне, — и Бла: а что же Вис? А Вис: да ничего, ведь Бофаруль и Бестейро… Нет-нет, не то — бум-бум-бум-бум.
Нет, я не сплю. Меня лихорадит. Чуточку. Вот теперь, теперь я чувствую, что лицо мое пылает. Обветрилось. Такой насыщенный был день, столько волнений. Лихорадка нетерпения — вот что со мной такое, я знаю, он здесь, ждет меня в баре, но как исчезнуть, как? Нельзя, чтобы видели, как я уйду с ним. Ради него нельзя. У меня в номере есть бутылка виски. Я точно помню. Большая бутылка 'Тленфиддиш”. Чуть не литровая. Около этого. В Лондоне я сунул ее в чемодан и подумал: кому-нибудь подарю. Но когда с кем-то встречаешься, забываешь о виски, а когда ты с бутылкой, забываешь обо всех на свете. Принесу-ка я ее сюда и всех свалю. Им уже много не надо. И тем положу конец веселью. Кончится всеобщим наркозом.
Вис встал, вышел. В небольшом холле облегченно вздохнул: здесь потише.
Его одолевали впечатления дня — с утра я только и делал, что смотрел на могилы и расстрелы да разговаривал с расстрелянными, именно так: разговаривал с расстрелянными, — вот в таком настроении пребывал Вис.
— Испания любит шум, — сказал он и начал не спеша подниматься по лестнице. — Шум у нас везде к месту. В испанской семье, на испанской улице, в испанском автобусе. В торговых домах, в испанских кортесах.
У двери своего номера Вис остановился.
— Неплохо было бы заглянуть в бар и убедиться, что… Да нет, он, безусловно, там!
Яростно рванул дверь, схватил бутылку и вернулся в обеденный зал.
Спустя немного времени все, в том числе италоваленсийцы — оказывается, они приехали в Вильякаррильо поохотиться, не добыли ничего, ни тебе пичужки, но зато съели великолепного agnello[56], Кандида переспросила: что съели? И Бофаруль ответил: ягненочка, ягненочка, — кто-то сказал: mamma mia, — а Кандида все свое: да что же они такое съели? — тут Кандидо воскликнул: черт подери, он же тебе сказал, — все они нестройной толпой поднимались по лестнице, у всех номера оказались в одном коридоре на одном этаже, они сбились в кучу — тихонько смеялись и шикали друг на друга, люди спят, — а Вис выходил из себя: чего бы я не дал, чтобы они сейчас же разошлись, а то Кандида все еще допытывается, чем это пахнет от пледа, а Бофаруль говорит, что, мол, этим сукиным котом Каровиусом, — а та опять: каким, каким сукиным котом? — а Кандидо опять свое: да тебе же сказали, черт подери, — а один из итальянцев сказал другому: да ты bufaretto[57], — другой возражал: кто, я? — и смеялся, а Бофаруль говорил: tutti, tutti bufaretti [58], — а Вис думал: это уж такое свинство, что я готов убить… — и опять пошла речь о том, что съели agnelletto, и опять Кандида переспросила: что, что? Но наконец кто-то во весь голос сказал по- каталонски:
— Пошли спать, друзья.
И тут компания тихонько и быстро разошлась по своим номерам.
Музыка все еще дубасила — бум-бум-бум-бум, — но уже издалека, приглушенно, это еще куда ни шло.
Проведя еще минуту в мучительном нетерпении, Вис сказал:
— Я пойду, Бла. Ты знаешь…
— Знаю, иди.
— Сейчас. Все прекрасно. Значит…
Но Вис сказал это отсутствующим тоном, а сам все не решался пойти, и Бла подтолкнула его к двери:
— Готов? Иди же.
— Значит, минут через двадцать позвони и, если меня там не окажется…
— Иди спокойно, если тебя там не окажется, позвоню еще через три минуты, а если и тогда…
Тут Вис обнаружил, что все еще держит в руке бутылку 'Тленфидциш” — черт побери, они ее почти опустошили, — и он приложился к ней на прощанье, потом поцеловал на прощанье жену, заметил, что она смотрит на него как-то нехорошо, холодно, она забрала у него бутылку, подала ему пальто и выставила за
