была! В Отечественную его в железнодорожные войска взяли, а потом он уже в водители попал. Так на полуторке до сорок четвёртого года и мотался. А там уж — осколок в ключицу, контузия, переломы… до сорок шестого по госпиталям валялся.
— А брат твой? Бабуля говорила, что он где-то на Урале служил? Это как так… в войну-то?
— Алексей-то? — охотно вспоминал Сергей Прохорович. — Так его в сорок втором забрали. Попал во внутренние войска, они там зону охраняли, где начинали атомный комбинат строить. Дачу Курчатова в сорок седьмом охранял, не хухры-мухры! Есть там такая дача, где Курчатов отсыпался. Днём он на объекте или в разъездах. На дачу только спать и приезжал. Он, да министр Славский. Ну, Берия разок-другой наведался… — пускался дед в замысловатые воспоминания.
— Батя говорил, вы в войну здорово голодали, да?
— Да уж… — помрачнел Сергей Прохорович. — Это уж, не приведи Бог кому…
Вот и проснулся сегодня старый пень, полудохлая развалина Сергей Прохорович, ветеран труда и разнообразных грамот обладатель, увидев себя во сне семилетним Сергунькой, мешком осевшим прямо на заснеженную дорогу…
— Ты, прямо, как туркмен сидишь! — сипло хихикнул Малик и ловко сплюнул через дырку, оставшуюся вместо переднего зуба. — Пошли, недалеко уже. Замёрзнешь, слышь?
Встать не было сил. Сергунька хотел заплакать, но и слёз не было. Ветер ровно свистел по косогору, вздувая злые снежные смерчики — «шайтаны», как называла их бабушка Малика. Ветер резал, как нож, ветер выстуживал из-под ватника остатки тепла. Ветер был настоящим фашистом — ничуть не лучше проклятых немцев, которых били сейчас наши советские солдаты…
… и батя где-то там, с ними, на большом тяжёлом танке…
… он держит Знамя с тёплыми ослепительно жёлтыми кистями и раскалённой алой звездой…
… и Сергунька, ладно опоясанный портупеей, в хромовых начищенных сапогах встаёт на одно колено, чтобы поцеловать краешек Знамени…
… и обжигает губы!
Мотая тяжёлой головой, он стоял на четвереньках, пытаясь встать. На губах запекалось что-то солёное, отчего их щипало. Сергунька поднял руку и приложил к губам варежку.
— Ты мне губу разбил! — заныл он.
— Вставай, говорю! Как туркмен хочешь замёрзнуть? — Малик уже злился. — Взял я тебя на свою голову, гадёныш!
— Эй, долго вы там? — режущий ветер донёс слова Камиля. Камилю что — он вон какой большой, сильный. Мамка у него в магазине работает, на хлебзаводе всех знает… богатая семья… хлеба много кушают…
— Серый, опять засыпаешь?!
— Камиль, он не встаёт!!
— Ну и пусть домой идёт, доходяга! Говорил тебе — не бери!
Сергей Прохорович вздохнул и откинулся на спинку кресла. «Как туркмен сидит»… маленький заморыш, выклянчивший у Малика право пойти со старшими за мёрзлой картошкой. Её надо было выковыривать из-под земли и снега и тащить домой… где прожорливые сестрёнки уже таращили огромные синие глаза, казавшиеся странно чужими на бледных прозрачных личиках. «Гнилой-то, гнилой сколько, Малик!» «Тётя Маша, я вам по-честному, как и себе. Да вот — гляньте!» «Ох, Малик, верю-верю… храни Господь тебя и ребят ваших! Вы только с патронами не возюкайтесь, не хватало нам, матерям, чтобы ещё кому пальцы пообрывало! И не курите вы всякую гадость, не подбирайте! Так, ведь, и губы-то от сифилиса сгниют!»
— А ведь так и молчал Малик, я потом уж узнал, что картошкой он не просто так делился… — пробормотал Сергей Прохорович. — Как отец вернулся — ахнул только. Всё мало-мальски ценное, вплоть до старого комода, всё уже у в доме Камильевой мамаши стоит.
Вчера внук сказал ему, мол, что же обратно не забрали? Ага… руки коротки забирать! Батя весь израненный, еле на ногах стоит, контузия его крутит так, что смотреть страшно. Куда ему с продавщицей тягаться. Да к ней ещё Гриша-милиционер похаживал — попробуй, тронь.
— А туркмены, Антошка, тогда мёрли со страшной силой. Их в сорок третьем несколько эшелонов привезли. В сорокоградусные-то морозы — в одних драных халатах. Всё своё ни в шапках держали. Лохматые такие шапки. В них и запихивали у кого что есть — спички, табак, мелочь всякую. Ведут их на работу — то один, то другой у дороги садится… а встать уже не может. Если с такого шапку стянуть, считай через пару часов — труп. Да если и не трогать — всё одно труп. Если уж сил идти нет — дело хана. Эх, и перемёрзло же их, бедолаг! За что их? А кто его знает, Антон! Мы и не интересовались. Сидят — значит, есть за что…
Сергей Прохорович встрепенулся. Фу, ты! Задремал в кресле! А тут и гаркнули прямо над ухом. Постой-постой… во сне гаркнули, конечно же. Во сне!
А прямо, как наяву.
Странно то, что все прошедшие годы, все семьдесят лет Сергей Прохорович так никогда и не вспоминал странного человека в цветастом клоунском костюме, чудной яркой каске и кривыми лыжными палками в руках. А уж ботинки у него были — цирк, да и только! Блестящие как мыльница и неуклюжие, как тряпичные обмотки, которые соседский дед под гигантского размера калоши наматывал.
Подробностей сейчас и не вспомнить… осталось только впечатление чего-то дурацкого и абсолютно нереального. Наверное, именно поэтому Сергунька даже в мыслях не принял неизвестного дядьку за шпиона и диверсанта.
— Эй, пацан, который год теперь, а?
Сергуньга пожевал губами и, борясь со слабостью, ответил:
— Сорок третий, сами что ли не знаете? Если вы контуженный, то вам обратно в госпиталь надо. — Он вздохнул и добавил. — Который в школе. Для тяжелораненых.
— Ни хрена себе! — сказал дядька, не очень-то, похоже, удивившись. — А я смотрю — паровоз по ту сторону дымит и зэки какие-то копошатся… А город какой?
— У вас хлеба нет? — против воли пискляво сказал Сергунька. Как всегда, стоило только упомянуть о хлебе, в животе провернулся холодный ржавый железнодорожный костыль.
— Чего? А, хлеба… нет, хлеба нет. На вот, держи шоколадку. Подожди, я разверну… обёртку оставлю… год изготовления на ней…
Дядька ещё что-то говорил, но Сергунька уже не слышал. Он набил рот шоколадом, стараясь, чтобы слюни не текли по щекам. Он давился и глотал, торопясь, пока глупый дядька не передумает. Ах, какая сласть! Совсем, как американский шоколад, который иногда приносила домой мать, если у них на заводе вдруг «расщедривалось начальство» говорила она тогда.
— Город, говорю, какой это? — сердито сказал человек и Сергунька с огромным усилием проглотил вязкий по неземному вкусный комок.
— Ала… Алапаевск, — прохрипел он.
— Алапаевск? Ни хрена себе… а я из Свердловска.
Они ещё о чём-то говорили, но сейчас уже и не вспомнить. Сергуньку подташнивало, но ноги уже не отказывались идти и он тащился рядом с дядькой. Интересно, почему он тогда не взял Сергуньку за руку? Сергей Прохорович представил себя со стороны и хмыкнул — вшей, наверное, боялся подхватить. А вшей у них дома не было, не зэки какие-нибудь, не враги народа.
О чём же они говорили? Помнится, дядька сердился, что Сергунька сказал, мол, домой вас не поведу — у нас подселённые живут. По всей улице, считай, либо ленинградские, либо ещё какие подселены. А у них расконвоированных двое. Тихие, правда, спокойные. На заводе работают, сталь льют для фронта и для