Трамваев острые трели…Шипение шин, завыванье гудков…По краю панелиШирмы из старых мешков.На ширмах натыканы плотноПолотна:Мыльной пеной цветущие груши,Корабли, словно вафли со взбитыми сливками,Першеронов ватные туши,Волны с крахмальными гривкамиИ красавицы в позах французского S,—Не тела, а дюшес…Над собачьего стиля буфетом-чудовищем,—Над домашним своим алтаремПовесишь такое чудовище,—Глаза волдырем!* * *У полочек, расправивши галстуки-банты,Дежурят Рембрандты,—Старик в ватерпруфе затертомЭтаким чертомВал бороды зажимает в ладонь.Капюшон — пузырем за спиной,Войлок — седою копной,В глазах угрюмый и тусклый огонь…Рядом — кургузый атлет:Сорок пять лет,Косые табачные бачки,Шотландские брючки,Детский берет,—Стоит часовым у нормандских своих деревень,Равнодушный, как пень,У крайних щитовСредь убого цветистых холстов,Как живая реклама,Свирепо шагает художница-дама:Охра плоских волос,Белилами смазанный нос,Губы — две алые дыньки,Веки в трагической синьке,—Сорок холстов в руках,А обед в облаках…* * *Но прохожие воблою вялойСквозь холщовый текут коридор.То какой-нибудь плотный малыйВ першеронов направит взор…То старушка, нежное сердце,Вдруг приклеит глаза к холсту:На подносе три алые перцаК виноградному жмутся листу…Но никто — собаки! — не купит,Постоят и дальше в кафе,—И художник глаза лишь потупит,Оттопырив мешком галифе…Лишь один господин солидныйС худосочною килькой-женой —Уж совсем, совсем очевидно —Выбрал нимфу с жирной спиной,Но увидел цифру «сто двадцать»,(А ведь рама без малого сто!)И не стал даже, пес, торговаться,—Отошел, запахнувши пальто…<1932>
IКаменщикиНоги грузные расставивши упрямо,Каменщики в угловом бистро сидят,—Локти широко уперлись в мрамор…Пьют, беседуют и медленно едят.На щеках — насечкою известка,Отдыхают руки и бока.Трубку темную зажав в ладони жесткой,Крайний смотрит вдаль, на облака.
