Адаш склонился и, слегка разворошив меха, проорал спасенной ими женщине чуть ли не в самое ухо:

— Жилье здесь поблизости есть?

— Есть! — ответил за нее Сашка. — Полверсты по дороге назад и налево еще с версту. Имение у нее там. А поворот с дороги хорошо видно, нельзя не заметить.

— И то верно, — обрадовался ямщик, хватая коренника под уздцы. — Я вот тоже припоминаю…

— Разворачивайся! — скомандовал Адаш и вскочил на облучок.

И месяц светил знатно, и путники глядели во все глаза, так что поворот не пропустили, а от поворота наезженная санная колея вскорости привела их к высоким воротам чьей-то усадьбы.

— Отворяй! — взревел Адаш, яростно колотя крыжом меча в створку. — Отворяй, барыня домой вернулась! — За воротами вроде послышалось какое-то шевеление, и Адаш заколотил пуще прежнего. — Открывайте, чертовы дети! Не то ворота разнесу и вас всех в кровавую колбасу порубаю!

Уже перед самыми воротами согревшийся Сашка выскользнул из-под накрывавших его тулупов и в мгновение ока (морозец все ж таки стоял знатный) облачился в свою одежду. «Нехорошо, — решил он, — представать хозяйке дома перед своими домашними в обнимку с голым незнакомцем».

Скрипнули петли, и в воротине приоткрылось маленькое оконце, где показалась физиономия, подсвеченная фонарем.

— Чего колотишь, добрых людей пугаешь!? Кто таков!?

Но Адаш мгновенно продемонстрировал вопрошавшему, что с ним подобные штуки не проходят и горлом его не возьмешь. Молниеносно метнув руку в оконце, он ухватил человека за нос и подтянул его к себе так, что крупный, мясистый носище оказался за воротами.

— Открывай без разговоров, а не то чикну мечом и останешься без носа.

Подобный аргумент оказался весьма убедительным, потому что загремели отодвигаемые запоры и поползли в стороны раздвигаемые створки.

— То-то. — Адаш бросил чужой нос и отер пальцы об одежду. — Заезжай! — Махнул он ямщику и прошел во двор.

Ямщик лихо подкатил к дому, развернувшись перед самым крыльцом. Не обращая никакого внимания на десяток мужиков с дрекольем и факелами, Адаш вложил меч в ножны, прошел к возку, вытащил оттуда женщину, завернутую в тулуп и, взвалив ее на плечо, крикнул:

— Чего застыли, остолопы?! Живо баню топить! Хозяйка ваша в полынью провалилась, чуть жива, а вы тут истуканами стоите! Шевелись!

Произнося эту пространную тираду, Адаш поднялся на крыльцо, открыл дверь и вошел в дом. Обладатель массивного носа, видимо главный среди местной дворни, засеменил за ним. Следом двинулся и Сашка. А Адаш уже гремел внутри дома.

— Бабы! Бабы! Бабы где? — спросил он у подоспевшего дворецкого.

— Счас будут, сей момент, ваше сиятельство.

Повадка Адаша, судя по всему, произвела неизгладимое впечатление на местное население. И действительно, тут же подоспели девки, и Адаш свалил им в руки сверток с хозяйкой.

— Баня?

— Уже топят. Хотя с утра еще топлена, не простыла.

— Все равно, нагрей хорошо. Хозяйку твою мы из полыньи достали. Сколько в воде пробыла — неизвестно. А остальные все сгинули вместе с лошадьми. Был с ней кто?

— Не-э. Только дворня.

— Ладно. Нам бы тоже передохнуть да согреться после трудов праведных.

— Пожалуйте в горницу, вот сюда, — засуетился носатый. — К печке, к печке садитесь поближе.

— Кучера нашего покорми да спать уложи, да за лошадьми присмотри.

— Всенепременно.

— Тебя как зовут?

— Плахотко.

— Это кто ж тебя так назвал?

— Родители. В младенчестве очень плох был, думали, не жилец.

— А крестное имя есть?

— Есть, как же… Епифаний.

— Так чей же это дом, Епифаний?

— Боярина Тютчева, ваше сиятельство.

Услышав фамилию, Адаш незаметно пихнул Сашку локтем в бок.

— Стало быть, это мы боярыню Тютчеву из полыньи вытащили?

— Совершенно верно.

— А где сам боярин?

— Боярин в Костроме при великокняжеском дворе состоит, а боярыня у великой княгини в свите, и детишки там же, в Костроме, при родителях. А сюда боярыня приезжала по делам хозяйственным — посмотреть, что да как. Да вишь, какое дело приключилось… — Сокрушаясь, Епифаний покрутил головой и тут же спохватился. — Да что ж это я баснями кормлю дорогих гостей… Сейчас ужин будет. Сей момент. — И умчался.

— Выходит, мы тещу твою будущую от лютой смерти спасли, — осклабился в похабной улыбке Адаш.

— Да будет тебе… — отмахнулся Сашка.

— И как тебе будущая теща? — не унимался Адаш.

— Не знаю, не рассмотрел, не до того было.

— И не пощупал? — снова ощерился Сашкин наставник.

— Да ну тебя… — Неожиданно для самого себя Сашка понял, что смущен, более того — похабные намеки Адаша ему неприятны.

— А я рассмотрел. Очень даже ничего бабочка. Не знаю, годков тридцать есть ли ей? Но вряд ли старше.

А тут и Епифаний со своими людьми подоспел, и в мгновение ока стол был так заставлен яствами и напитками, как будто за него собиралось сесть не менее дюжины человек.

— Ну что ж, отдадим должное гостеприимству наших хозяев, — торжественно провозгласил Адаш, усаживаясь за стол. — А ты что это примолк, Тимофей Васильевич? Как себя чувствуешь? Часом, не заболел ли? — забеспокоился он. — Может, и тебе попариться в баньке?

— Нет, все нормально, — упокоил он Адаша, усаживаясь за стол. — Просто подустал что-то.

Сашке вовсе не хотелось говорить Адашу о том чувстве неловкости, что никак не хотело его отпускать. В этом было что-то новое и необычное для него. Когда он держал в объятиях эту женщину помимо ее воли и грел ее теплом своего тела — это было нормально и естественно. А теперь, когда она уже не с ним, ему почему-то стало стыдно, как будто он взял нечто чужое, не принадлежащее ему. Стыд ли это? Или нечто иное? Точного ответа на этот вопрос он не знал, отчего чувство смущения, испытываемое им, только удваивалось. Рассказать такое Адашу он, конечно, не мог. Старый, суровый воин, наверное, только рассмеялся бы. Да и сам Сашка, скажи ему о чем-то подобном сутки назад, только покрутил бы пальцем у виска.

Адаш разлил вино по кубкам.

— За второе рождение рабы божьей… Как боярыню-то зовут? — осведомился он у прислуживавшего им Епифания.

— Ольгой, ваше сиятельство.

— За второе рождение рабы божьей Ольги.

В кубки было налито доброе венгерское вино, но пить Сашке что-то не хотелось. Он лишь пригубил его и поставил кубок на стол. Еда тоже не лезла в глотку. Он долго жевал, не в силах проглотить, кусок вяленой оленины, показавшейся ему неимоверно жесткой и безвкусной. Адаш же ел за троих, пил за четверых и, казалось, был даже рад сегодняшнему приключению. Тому, что хоть что-то интересное случилось с ними за последние несколько дней. А так скучная дорога закончилась бы не менее скучным прибытием в Кострому.

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×