облеплены кудрями цвета красного золота. Чистейшие алые глаза имели миндалевидный разрез, их внешние уголки были вздернуты. На месте носа – только бледная мягкая кожа, однако этот факт обескураживал не более, чем наличие на шее трепещущих жабр. Уши были большие, бахромчатые – не только органы слуха, но и маленькие вспомогательные плавники. С каждым вдохом-выдохом они медленно двигались вперед-назад.
А губы… губы были ярко-алые, как юбка у стриптизерши под названием «испанская танцовщица».
Русалка плавно соскользнула в воду, легко двинулась к берегу и наконец оперлась локтями о сухой песок. Опустив хрупкий подбородок на руки с перепончатыми кистями, воззрилась на отряхивающего штаны незнакомца. Зеленый с радужным отливом чешуйчатый хвост лениво хлестал вправо-влево.
– Здравствуй, человек.
Джон-Том судорожно сглотнул.
– Здравствуй, – ответил он, не зная, что сказать еще.
– А может быть, в тебе больше от обезьяны, которая живет в лесах?
– Ну что ты.
Он вышел на песок, а русалка игриво перевернулась на спину и хихикнула – беззлобно, но с оттенком лукавства.
– Как странно ты выглядишь.
– Может быть, это потому, что ты лежишь.
Она снова перевернулась на живот.
– Мужчины от меня всегда бегут как ошпаренные. Хотя я слышала, в племени людей многие самцы спят и видят, как бы заняться любовью с русалкой.
– Ты… очень прямолинейна.
– Как и все жители моря. – Она выгнула спину и дотронулась до лба кончиком удивительного хвоста. – Выходит, ты об этом не мечтал?
– Трудно мечтать, не зная о твоем существовании.
Из глубины разлинованного жабрами горла вырвался клокочущий смех, уши-плавники хаотично затрепетали, на них висели жемчужинки водяных капель.
– Я слышал, как ты пела, – сказал Джон-Том.
Она скривила губы:
– Ты имеешь в виду те ужасные звуки? Разве это пение? Увы, с тех пор, как у нас украли песни, мы ни на что лучшее не способны.
– Украли песни?
– Или они сами сбежали, или исчезли, или пропали, или сгинули по воле злого волшебника. Мы не знаем, кто или что в этом виновато. Но теперь мы пытаемся петь, а получается только хоровое ворчание, как у стаи бестолковых ластоногих.
Казалось, она вот-вот заплачет, но Джон-Том сообразил, что для обитательницы моря слезы были бы явным излишеством.
Он посмотрел вдаль, на океан.
– Это проклятие…
– Проклятие? – Русалка заморгала, и он обнаружил, что у нее двойные веки: внутренняя пара совершенно прозрачна.
– Не только ты и твои сестры лишились музыки.
– Я знаю.
Он нахмурился:
– Знаешь о беде музыкантов из Машупро?
– Машупро? Где это? Я говорю о дельфинах и китах, многие тоже потеряли способность петь. Для них это вопрос жизни и смерти: не умея петь, как находить в глубоком океане друг друга и правильно ориентироваться? Китообразный без песен – все равно что слепой.
Она посмотрела ему в глаза:
– А ты, человече, как прознал о наших неприятностях? Обычные жители суши упорно не желают интересоваться тем, что происходит под волнами.
– Я несколько отличаюсь от обычного жителя суши. – Он сел перед русалкой, положив ногу на ногу. В ответ она тоже приняла сидячую позу и обвернулась хвостом; его кончик касался башмаков Джон-Тома. Его сосредоточенность вопреки всем усилиям пошла прахом.
– Я чаропевец. То есть чародей, творящий волшебство посредством музыки.
– Иными словами, певец. И что, твои песни еще не сгинули?
– Еще нет. Кстати, мы путешествуем вместе с фрагментом музыкального произведения, но я не думаю, что оно принадлежит твоему народу или китам. Оно ведет, мы идем следом.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь. Но если ты не только певец, но и волшебник, скажи, можешь что-нибудь сделать, чтобы к нам вернулись песни? – Она резко наклонилась вперед, приблизив свое лицо к его лицу.
От нее исходил сильный аромат соли и бьющей через край жизни, водорослей и хрустальной чистоты. – Я ради этого готова на все!
– В этом нет необходимости. – Он чуть отстранился, правда, не так далеко, как мог. – Я помогаю любому, когда это в моих силах. И готов посодействовать тебе, твоим соплеменницам, и китам, и славному маленькому ансамблю из Машупро, и вообще всем, кто остался без музыки по вине этого загадочного явления.
– А как насчет меня? – прошептала она, выгибаясь, как тюлень. – Ты не считаешь меня загадочным явлением?
Она была уже совсем рядом.
– Вообще-то…
Он чихнул, заставив русалку испуганно отпрянуть. Она хлопнула по воде хвостом – наверное, это было инстинктивное предупреждение, так же вели себя при опасности ее китообразные родичи.
– Извини. Я просто…
Он снова оглушительно чихнул, а потом вытер нос тыльной стороной ладони.
– В чем дело, человек? Простудился?
Он шмыгнул, а потом с трудом прохрипел:
– У меня аллергия на некоторые морепродукты.
– Морепродукты? Незнакомец, ты что, способен выловить меня и разделать?
– Нет, нет! – поспешно ответил он. – При чем тут ты? Я имею в виду тунца, макрель, пикшу, сардину… Это их мы называем морепродуктами.
Она уперлась ладонями в бока, как раз над первыми радужными чешуйками.
– Человек, да будет тебе известно: среди моих лучших друзей есть тунцы. – Тут выражение ее лица смягчилось. – Но ты, кажется, сказал, что не можешь их есть?
– Не могу.
Он снова чихнул, на этот раз не так сильно – ведь русалка слегка отстранилась.
Она сцепила пальцы на затылке, надула губки.
– Коли так, тебе не с руки заниматься со мной любовью.
– Вряд ли тебе понравилось бы.
Джон-Том сам удивился разочарованию в своем голосе.
– Поплыву, скажу сестрам, что ты обещал помочь.
Она молниеносно скользнула в воду.
– Эй, погоди! – Он вскочил на ноги. – Я ничего такого не обещал.
Снова появились ее голова и плечи, вьющиеся волосы прилипли к нагой коже.
– Если сумеешь достаточно долго не дышать, получишь в награду поцелуй.
– Думаю, большого вреда здоровью от этого не будет. Но – только поцелуй.
Он подошел к воде, опустился на корточки.
Когда встретились их губы, возникло чувство, которого он еще ни разу не испытывал. Сейчас бы