быстро и легко забыли о Луи Франсуа. Никто о нем не помнил, кроме меня, будто его и не было.
– Идем, Маргарита, скорее, – резко бросила я через плечо.
По сокрушенному взгляду Жака, брошенному на меня, я поняла, что очень изменилась за дни болезни. Я действительно похудела так, что на руках сквозь кожу просвечивали голубые жилки, да и от черных кругов под глазами я еще не скоро избавлюсь. Впрочем, сейчас это не имеет никакого значения. Сейчас мне надо побеспокоиться о другом.
В карете было жарко до духоты. Угли в жаровне были раскалены докрасна и таинственно мерцали в полумраке. Я широко раздвинула занавески и, потянув за шнур, дала Жаку знак отправляться.
– К Версальским воротам, Жак, – сказала я тихо. Маргарита ничего не возразила на это. Возможно, ей тоже хотелось побывать в Версале. Я вспомнила тот кошмарный октябрьский день год назад, когда обезумевший парижский сброд силой и кровью заставил двор, состоявший теперь преимущественно из беззащитных женщин, перебраться в Париж. С тех пор я не видела Версаля. Я только думала о нем, а за последний месяц думала неотступно и постоянно.
Прижавшись щекой к стеклу окошка, я терпеливо и упрямо молчала. Дорога была долгой, осенние пейзажи за окном – унылыми и скучными. Дождь то утихал, то снова срывался. И очень мало людей встречалось нам по пути.
Уже смеркалось, когда карета проехала по авеню де-Пари и остановилась на Пляс-д'Арм. Я вышла, стараясь обходить лужи. Вокруг не было ни души… И я почему-то вспомнила ту ночь, когда граф д'Артуа и я достигли окончательного согласия. Тогда тоже было безлюдно и тихо на Пляс-д'Арм. Боже мой, кто бы мог подумать, что все так изменится!
Я толкнула золоченую решетку, и она подалась вперед, неожиданно скрипнув. У меня сжалось сердце. С каких пор она начала скрипеть, такая легкая и ажурная?
Я медленно шла вдоль Северного партера. Парк облетел. Голые ровные кусты выглядели теперь почти убого. Деревья, казалось, бессильно поникли ветками вниз. Груды листьев лежали на аллеях, некогда старательно расчищенных. Теперь здесь никто ничего не убирал. Здесь лежала даже прошлогодняя листва – та листва, что опала тогда, когда здесь лилась кровь.
Версаль, залитый дождями, сумрачный, окутанный полурассеявшимся туманом… Комок слез подкатил мне к горлу, я трудно глотнула и сдвинула брови, сознавая, что сейчас мне нужно сосредоточиться на своих мыслях, а не предаваться сентиментальной тоске.
Я долго ходила по дорожкам вокруг гостиницы «Трианон». За мной неотступно следовала Маргарита – мрачная и задумчивая, как и я.
Величественная фигура богини Латоны все так же стояла на постаменте. Из множества версальских статуй я лучше всего запомнила именно эту. Но теперь мне казалось, что богиня выглядит странно посреди голого парка. Мрамор, испачканный грязью и дождями, бесстыдно белел в вечернем тумане. Нос у богини был отбит, а у подножия статуи лежали две навозных лепешки.
Вскоре я увидела и двух коров. Они бродили вокруг дворца и щипали остатки травы. Наверное, они принадлежали какому-то смотрителю… Я обернулась и снова посмотрела на статую Латоны. Стройная фигура богини белела все так же прямо, но на щеках дрожали капли дождя – Латона плакала.
Земля и влажные листья налипли мне на туфли, ноги у меня промокли, но я никак не могла уйти. У меня не хватало духу войти во дворец. Мне и так было слишком грустно. Я ведь знала здесь каждый уголок… Вот здесь на лужайке дамы, переодетые пастушками, разыгрывали сцены о Поле и Виржинии. Эта аллея всегда светилась иллюминацией. В этом фонтане можно было удить китайских рыбок… Теперь даже подходы к заглохшему фонтану заросли лопухами.
Фонтаны особенно напоминали о том, что Версаль мертв. Глядя на них, таких высохших и грязных, было странно вспомнить, как некогда над ними поднималась радуга, как мириадами брызг рассыпалась вода, как играли в ней золотые рыбки.
Я вышла на берег бассейна Нептуна, нынче затянутого тиной и ряской. Под кустами здесь бегали воробьи. Золоченые лодки теперь гнили на берегу. Пройдет зима, и от них останется лишь груда досок. Искусственные пещеры на одном из островков были разрушены чьими-то патриотическими руками.
В темноте я споткнулась о какой-то предмет. Он с грохотом протарахтел по гравию от толчка. Я наклонилась. К моему удивлению, это была маленькая кованая шкатулка, очень красивая, похожая на те, что делал на станке король и дарил потом придворным дамам. Как она оказалась здесь? Я пожала плечами.
Странный шорох раздался поблизости. Казалось, кто-то идет сюда. Я взглянула на Маргариту.
– Это, наверное, сторож, – сказала она.
– Пойдем отсюда скорее, Маргарита. Я уже все для себя решила.
Жак был рад, когда мы наконец вернулись. Он замерз, ожидая нас, и закутался по самые глаза в кожаный фартук.
– Ничего, мадам, дома отогреюсь, – сказал он довольно бодро, заметив, что я чувствую себя немного виноватой. – Ведь мы возвращаемся на площадь Карусель, мадам?
– Да, – сказала я, – только не домой.
– А куда?
– Во дворец Тюильри.
Жак и Маргарита пораженно уставились на меня. У них в голове не укладывалось, как жена левого депутата Собрания может поехать к королю и королеве.
– Гм, – сказала Маргарита. – А что скажет ваш муж?
– Мне это безразлично.
Гораздо сильнее я нервничала по другому поводу: я опасалась, что не смогу добиться приема. Мария Антуанетта так упряма и непреклонна, она запросто может выставить меня за дверь.
– Мой муж… – начала я нерешительно. Мне все же показалось, что следует учитывать и эту проблему. –