– Тебе холодно? – спросил юн.
– Нет. Просто приятно постоять. Целый день сидела, гнула спину над бумагами. – Она указала на единственную фотографию, стоявшую на каминной полке. – Это твоя мать?
– Ее величество собственной персоной.
– Она выглядит…
– …шикарно? – предположил Блэкстон.
– Я хотела сказать – элегантно. Мне нравится ее шуба. Соболья?
– У тебя зоркий взгляд, – сказал он.
– А рамка от «Картье», да?
– Я дважды потрясен. На мой вкус, на ней многовато финтифлюшек, но это – подарок Эвелин к прошлому дню рождения; пришлось смириться.
– А Эвелин – это?..
– Моя мать.
– А твой отец? – спросила она.
– Он в прошлом. Два мужа тому назад. Мы редко получаем от него вести. Ты всегда такая любознательная?
– Работа приучила, наверное. Тебе неприятно?
– От тебя у меня нет секретов. Дух взаимопомощи и все такое прочее.
Пальцы Клер слегка коснулись хрустальной лягушки фирмы «Лалик», стоявшей рядом с фотографией.
– В деньгах ты, по-видимому, не нуждаешься, – заметила она.
– Вполне можно позволить себе покупать первоклассные вещи, – отозвался он. – Главное – знать, что именно хочешь купить.
Клер нервно потеребила верхнюю пуговицу блузки. На костяшках пальцев все еще виднелись следы от смазки. А еще у нее сломался ноготь.
Пока они разговаривали, Блэкстон открыл нижний ящик шахматного столика и достал тяжелую коробку, обернутую махровым белым полотенцем. Удерживая коробку на коленях, он сложил полотенце вдвое и вытер и без того чистую лакированную поверхность. Взгляд его упал на чередующиеся клетки винно- красного вязового капа и светлого клена, блестевшие под слоем лака. Вот если б жизнь была такой же упорядоченной, геометрически размеченной, а возможности всех игроков известны!
– А твои родные? – спросил он. – Где они живут?
– В Аризоне, – ответила она. – В городе Темп.
– Кажется, это университетский город.
– Да. Мои родители преподают в университете.
– И как они отнеслись к тому, что ты пошла в ФБР?
– Они были огорчены. Мой отец считал, что передо мной открывались любые возможности.
Он усмехнулся.
– Эвелин сказала бы обо мне то же самое.
Убедившись в том, что на столе нет ни пылинки, Блэкстон открыл крышку коробки из розового дерева. Каждая шахматная фигура была завернута отдельно. Шахматы были изготовлены известной лондонской фирмой «Жакэ» и стоили больше тысячи долларов, но он совершенно не жалел о потраченных деньгах. Фигуры вырезались вручную: черные – из эбенового дерева, белые – из самшита. К подставке каждой был приклеен кружочек кожи.
Фигуры не были чрезмерно замысловатыми. Кони представляли собой традиционные конские головы, а не латников на вставших на дыбы скакунах. Серьезных игроков гораздо больше интересуют вес и фактура шахмат. Он видел такие наборы, где слонов нельзя было отличить от пешек, а королей – от ферзей, и отказывался играть ими.
Сверяясь с текстом журнала, он расставил партию Фишер – Найдорф, сыгранную в 1962 году, предложив играть ее с тринадцатого хода.
– Я играю белыми, – сказал он.
– Значит, я стану Найдорфом, – отозвалась она.
– А ты против?
– Ничуть. А где шахматные часы?
Он вытащил таймер с двумя циферблатами.
– Как устанавливаем? – спросил он.
– С пятиминутными интервалами, – предложила она.
– Скоростные шахматы? – уточнил он.
– Хорошая возможность заставить себя полагаться на интуицию, – сказала она. – Ты ходишь?
