писаниной и состряпал колонку о выставке живописи.
- Это мы не пропускаем, - тормознул заметку Артамонов. - Материал должен быть оплачен как рекламный. Или снят с полосы с выплатой гонорара автору. Впредь мы составим перечень тем, которые нельзя будет разрабатывать без санкции.
- Вы не имеете права вмешиваться в работу редакции! - вспылил Кинолог.
- Мы оплачиваем ваш труд! - поставил его на место Артамонов.
Упертова вопреки решению издателя разместила заметку Кинолога на первой полосе. Это следовало понимать так, что свою волю редакция может излить, несмотря ни на какие условности. В подтверждение после особенно тяжелой ночи Шерипо поместил снимок 'Хороши у нас рассветы!'. Грязное пятно символизировало наступление нового дня, которое смазывало лицо юбилейного подписчика.
- Деду лет триста, - промямлил Прорехов, осмотрев снимок. От ужаса он сполз со стула и устремился одновременно и в туалет, и к холодильнику за бутылкой пива. - Деду лет триста, блин. Прорекламировали, называется.
- Да что ты так заходишься? - спросил его Макарон. - И не такое случалось!
- Посмотри на деда, - поделился горем Прорехов. - И это наш самый активный читатель.
Краска при печати расплылась по офсетной резине так нелепо, что просто некуда, и, кроме антирекламы, этот снимок ничего не давал.
После нескольких концептуальных склок с редакцией Артамонов сказал:
- Эту журналистику надо корчевать! До последнего пня! Выкашивать, как борщевик Сосновского! До последнего ствола! Надежда только на отаву.
- Плюрализм мнений в одной голове - это первая стадия, - согласился Прорехов.
'Ренталл' потребовал от Фаддея, чтобы Шерипо съехал с редакционного этажа. Следом за ним была отпущена на волю и Огурцова-младшая. За несоответствие должности ее выставили на улицу Горького и нацелили прямиком на вагонный завод без выходного пособия. Товарищ Пеньков - эта дремучая смесь негра с козой - был отправлен на фиг переводом.
- Чтоб не прерывался стаж, - пояснил Макарон отвечающий за кадры.
Проведя чистку, выработали и подписали с редакцией концепцию газеты, отклонение от которой каралось. Но язык текстов - самомнительный, поучающий - оставался бичом редакции. Никакие уговоры и угрозы со стороны издателей не помогали. Журналисты продолжали демонстрировать свое превосходство над читателями. Обхаивание всего, что попадалось под руку, считалось основой демократии. И самое страшное, что все любили писать сочинения на свободную тему и никто не любил писать диктанты под диктовку.
С возрастом стало понятно, что местная журналистика - явление чрезвычайно узкое и ограничено кадровыми рамками. Перетекание кадров из одной редакции в другую и дальше, в вышестоящие органы, подтверждало теорию Прорехова о тараканьей миграции в печатной среде. Кадры панически покидали пастбища, на которые попадал дуст. Дуст перемен и высоких профессиональных требований. Отраслевой переток кадров был повальным. Люди родственных структур терлись друг о друга десятилетиями, появляясь то с одной, то с другой стороны, то в качестве творца, то в обличье цензора, то внештатником, то на самом верху отары. Позорькин, например, отсучил ножками из районки в инструкторы обкома, а Ужакова, наоборот, в заместители Шимингуэя. Замес, что называется, густел. Изнанкина вытянулась за лето в наместника председателя исполкома Платьева по многотиражкам. Альберт Смирный оставил без присмотра слесарню в захолустье и залег в освободившееся типографское ложе, еще теплое. Все журналисты хотя бы по разу - а то по два и по три - поработали в каждом из местных средств массовой информации. Выгонит, бывало, кого-нибудь поганец Фаддей, а пишущий раз - и к Асбесту Валериановичу, напоет ему песен и бальзамчику на душу Шимингуэю кап-кап - мол, о вашей газете уже давно раздумывал долгими летними ночами. Через пару месяцев пишущего опять гонят взашей. Изгнанник - к Изнанкиной: примите, так и так, пострадал за правду у Шимингуэя. Уверен, что вы, в отличие от негодяя, поймете меня. Стремлюсь исписываться у вас до умопомрачения, не за деньги, а из принципа. После радио и телевидения круг замыкался, и блудный сын опять падал ниц перед Фаддеем, потому что все редакторы вокруг - твари и жмоты, и только в 'Смене' можно запросто выпить средь бела дня из одной тары с редактором. Фаддей таял, посылал гонца к председателю 'ТТ' Завязьеву и вновь брал в штат бестолкового.
Когда заходила речь о каком-то корреспонденте, то складывался следующий диалог:
- Это который в 'Губернской правде' выписывает вавилоны про рыбные заморы?
- Нет, он из 'Сестры', вел там женскую криминальную хронику.
- Ну что вы! Он работал в 'Смене', лабал репортажи о погоде!
- Уймитесь! Я буквально вчера видел его на экране с дрожащими пальцами. Он работает на телевидении.
- На каком экране?! Он боится эфира как огня. На радио он всю жизнь служил. Подчитчиком.
- Подчитчик - это в газете.
- Какая разница!
Местечковый журнализм требовал свежей крови со стороны, а не от соседних редакций, между которыми происходила ротация.
Шимингуэй готовил к выпуску книгу и тайно попросил Фаддея посодействовать в ее компьютерном наборе на базе 'Ренталла' своего очередного опуса. Опус открывался острым воспоминанием детства. Прямо с первой страницы автор рассказывал, как его предок валит привязанного к дереву кабана, а потом, прожарив паяльной лампой копыта, сдирает с них роговицу. Голые пальцы поросенка романтично дымятся... Местами мемуары были просто опупеозом половозрастного тщеславия, а в целом эта соната № 2 посвящалась цеху опок вагонного завода, откуда Асбест Валерианович начал свой трудовой путь. Произведение называлось 'Молотобоец' и приурочивалось к круглой дате промышленного гиганта - Шимингуэй всерьез решил содрать с юбиляра денежку. Удачно найденный композитный стиль подачи материала релевантный отечественный мутатив - нисколько не отрицал нравственных устоев кодекса строителя коммунизма, разве что немного противоречил таблице умножения.
Ренталловцы простили Асбесту Валериановичу его ошибку несотрудничества и пошли навстречу. А пока набирали книгу, вволю потешились. У Шимингуэя в тексте попадались такие перлы, что глаза отказывались верить. Легированные выражения шарашили картечью по мозгам:
'У каждого, кто отличался трудовым долголетием, своя система тонуса голодная юность, полная тревог и лишений жизнь'.
'Гидромолот - это не просто разновидность рабочего'.
'Наиболее зримое, бьющее в глаза воплощение - производственный корпус'.
'Кто они, рационализаторы тех лет?' - строго вопрошал Асбест Валерианович в своей новой книге.
Набирая писанину, доползли до разворота рукописи и одурели от лирического отступления. Там русским по белому было написано:
'Семейные кланы из четырех-пяти человек вознамериваются выпускать частные газеты в поддержку бизнеса. Они гоняют в гостинице видики за плату. В их плену оказались не только подростки, но и отцы города'.
- Мужики, так это про нас! - догадался Артамонов.
- Точно, все сходится, - раскрыл рот Прорехов и тут же прикрыл его ладонью.
- Что значит писатель - схватывает на лету, - оценил талант Шимингуэя Артамонов.
- Вот видишь, аксакал, - Прорехов показал отоспавшемуся Макарону текст на мониторе, - тебя за нашего отца приняли - читай, что пишет автор: '...семейные кланы из четырех-пяти человек...'
- Да уж, - вымолвил Макарон. - И Варшавского с его видиками помянул.
- А давайте подменим абзац! - предложил Артамонов. - Корректура не засечет. Позаимствуем у Асбеста Валериановича пару выдержек из рубрики 'Текучка': 'Задача главного зоотехника по искусственному осеменению М.Н. Несуки - увеличить процент покрываемости коров'. Или вот это:' Новый председатель смог задеть доярок за живое, и надои молока повысились'.
- Правильно, - согласился Прорехов, - и пусть ломают головы, придумывают, как все это вкралось в 'Молотобоец'!
- Валяй!
- Асбест Валерианович повесится!
...После выхода книги Шимингуэя 'Молотобоец' в редакцию повалили письма с требованием изгнать из
