Вы сами - человек, получивший русское воспитание. Ираида-ханум, по меньшей мере, сотню раз твердила мне о вашей воспитанности и культурности. Она с радостью рассказывала о счастье своей сестры. Прошу прощения, что я позволяю себе касаться этой темы. Не упускайте случая, исполните предписание нашей религии; она разрешает женитьбу на иноверках, и вы не должны обходить этот вопрос. Поступите согласно предписанию священного шариата. Разве трудно заключить брак сийга? Быть может, в будущем девушка примет магометанство, и заслуга этого богоугодного деяния зачтется вам и вашему потомству до семьдесят второго колена.
Сардар вышел на балкон, чтобы дать слугам какое-то распоряжение, и я стал обдумывать свой ответ, когда дверь распахнулась и в комнату вошла Махру-ханум со Смирновым.
Махру-ханум была в чадре. Мы уже слышали, что она показывается на улице в чадре. Пока Махру-ханум возилась в другой комнате, Смирнов, франтоватый русский офицер, стоял в стороне, никому не представляясь. Вернувшись в зал, Махру-ханум стала знакомить нас со своим женихом.
- Это сестра нашей невестки, Нина-ханум, - проговорила она. - А это будущий зять нашей невестки, Абульгасан-бек, господин, о котором я вам говорила.
Смирнов был слегка задумчив, видимо, он подвергал сомнению мое аристократическое происхождение. Вот почему первой же фразой он пытался разрешить свое сомнение.
- Вы дворянин?
- Да, я бек.
- Великолепно, я счастлив познакомиться с вами, как с будущим родственником, - удовлетворенно проговорил он.
Лицо этого человека показалось мне знакомым. Где-то я встречал этого офицера, но где?
Салон был ярко освещен.
Три девушки сидели рядом, одетые в роскошные туалеты и блистая драгоценными камнями. При малейшем движении их сверкающих белизной рук, блеск бриллиантов на их пальцах слепил глаза. Как ни были гости и хозяйка увлечены разговором, они не могли оторвать глаз от украшавших руку Нины дорогих часов.
Сардар-Рашид, сидя между Ираидой и Смирновым, говорил по-русски, а Махру-ханум, Нина и я - по- азербайджански. Сардар-Рашид владел русским языком довольно плохо и сильно коверкал слова, так что Ираида и Смирнов понимали его с трудом. Я заинтересовался его разговором, но мог только понять, что он рассказывает о своем путешествии в Европу.
Во время разговора Сардар-Рашид часто оборачивался и поглядывал во двор, словно ожидая новых гостей.
Мне было скучно, я не мог усидеть на месте и, поднявшись принялся прогуливаться по залу. Моему примеру последовал и полковник, который также не мог выдержать болтовни своего будущего шурина.
- Действительно, ваш Восток многообразен и чудесен, - сказал он, присоединяясь ко мне. - Я объехал много стран, называемых поэтами земным раем, и убедился, что между описанным в стихах и прозе раем и действительностью нет ничего общего. Порой писатели, отдаваясь, чувству, старались какую-нибудь маленькую захолустную страну представить в виде рая. В Тавризе я еще раз перелистал написанные о Востоке стихи и прозу и убедился в их ошибочности. Эта страна больше, чем рай, это - страна чувств, страна любви, а писатели показали ее в ином свете. Я объездил почти всю Европу. Был помощником атташе при германском посольстве, занимал должность атташе в Швейцарии. В Петербурге я командовал лейб-гвардии его императорского величества полком и посещал почти все аристократические дома. Но того, что я видел в Тавризе, не встречал ни в одной стране, и нигде я не любил так, как я люблю ту, что встретил здесь.
Сказав это, офицер задумался.
- Вы любите? - спросил я, желая разузнать историю его знакомства с Махру-ханум.
- Никогда в жизни я не испытывал чувства любви, но был любим много раз. Я был красив и молод и часто издевался над теми, кто любил меня. Еще с восемнадцати лет я научился копировать тех, кто говорил мне о своих чувствах и страданиях. В Петербурге мои увлечения не длились больше одной недели. Самые красивые девушки из лучших фамилий не могли удержать меня около себя. Через неделю они надоедали мне, и я переходил к другим. Увлечения женщин я всегда считал не постоянными, ненадежными и всегда отворачивался от них. Вот почему, несмотря на настояния родителей, я до тридцати пяти лет оставался холостым. И вот здесь я убедился в неверности своих былых взглядов, изменил себе и полюбил так сильно, как никто другой. Моя судьба оказалась связанной с иранской революцией. Отправляясь сюда, я думал, что отправляюсь в объятья лютого зверя, но оказалось наоборот, я сам лютым зверем вошел в объятия прекрасного Востока. Я, как и другие мои товарищи, шел растерзать, растоптать Восток. Таков был и приказ: 'дикари не любят милосердия, им нужна плетка'. На Востоке мы дошли до пределов зверства, но и здесь, как, впрочем, и во всех других делах, я пошел дальше своих товарищей; с неслыханной жестокостью я как-то разбил из-за собачонки голову одному старику.
При этих словах легкая дрожь пробежала по телу полковника. Теперь я все вспомнил. Это был тот самый офицер, который в Маранде бросил чашку со сливками в голову старого торговца.
- Простите. А ваша собачонка жива? - спросил я.
- Ее больше нет, - сказал он, взглянув на меня. - А вы откуда знаете, что собака была моя?
Я рассказал ему сцену, свидетелем которой мне пришлось быть по дороге в Тавриз.
- Этой собаки больше нет. Моя невеста не выносит собак, и я пристрелил ее, - сказал полковник и продолжал: - Простите меня, как уроженец Востока. Я больше не враг Востока, а друг его. Здесь нет ничего, чего бы я не любил, потому что любимая мной девушка - дочь этого Востока. На кого бы я не взглянул, передо мной встают ее глаза, ее лицо, вся она. Каждое услышанное мною слово напоминает мне ее слова, и мне кажется, что она чувствует то же самое, так как и она любит меня, - добавил он.
- Вы долго страдали, пока не познакомились с Махру-ханум? - Да, наше знакомство имеет свою историю. Я один из близких знакомых сардара по службе. Мы познакомились с ним в доме господина консула. Я и мои товарищи по оружию с их женами часто бывали в гостях у сардара. Несколько раз я видел Махру издали и. чувствовал, что она хочет быть замеченной мною. Как-то раз мы были в гостях у одного из наших офицеров. 'Вы теперь человек Востока, между прочим сказала мне жена его, - вас полюбила прелестная девушка Востока'. Я был удивлен и спросил о девушке. 'Это сестра Сардар-Рашида Махру-ханум', - сказала она. Это меня сильно взволновало, и я попросил ее нигде не говорить об этом, так как, если б это дошло до Сардар-Рашида, то могло отразиться на наших взаимоотношениях. Как-то раз на параде, среди женщин, толпившихся вокруг сада Шахзаде, я заметил высокую стройную девушку; она заметно выделялась среди остальных. После этого я часто встречал ее одну. Девушка словно изучила часы моего выхода из сада Шахзаде и каждый раз попадалась на моем пути. Отправляясь в консульство к генералу, я видел, как она, словно тень, скользит за мной. Сказать правду, ее поведение возбуждало во мне недоверие. 'Это - Восток, - говорил я себе, - страна чудес, таинственная страна заклинаний, колдовства, заговоров. Кто она? Не подослана ли она какой-нибудь из конкурирующих с Россией держав? Не хотят ли при ее посредстве возбудить на этом фанатичном Востоке возмущение против русских, попирающих религию и посягающих на честь женщин? Мысли эти томили и терзали меня, а не думать о ней я не мог. Девушка все чаще и чаще попадалась мне на глаза. Я не мог никому открыться. При виде этой завернутой в черную шелковую чадру девушки я дрожал, как при виде черного призрака, и терял всякое самообладание. Завидя ее издали, я прибавлял шаг, хотел бежать от этого кошмара, но девушка также прибавляла шаг, не выпуская меня из виду, и я доходил до исступления. Такое положение длилось довольно долго. Как-то раз заседание в консульстве затянулось. Я был рад, думая, что так поздно я не встречу преследовавшего меня черного призрака. Я не находил выхода из создавшегося положения. Дошло до того, что у меня порой мелькала мысль о похищении девушки при помощи солдат и избавлении от нее раз и навсегда. Другого пути не было. Если не сегодня, то завтра это неминуемо должно было совершиться. Да... Я вышел из консульства. Был вечер. На улице ни души. Подойдя к саду Шахзаде и не заметив ее среди прохожих, я облегченно вздохнул, но, приблизившись к воротам сада, я снова увидел загадочную фигуру, ожидавшую меня. Я замер. Я не был в состоянии ни двинуться вперед, ни повернуть назад; мне надо было пройти мимо нее. Повернуть обратно я не мог, наступал час моего дежурства. Она проговорила мне что-то на непонятном языке. Я растерялся. В звуках ее голоса мне почудилось нечто таинственное, волшебное. Уже стемнело. С минарета раздались последние звуки азана; роскошные дворцы Востока, спрятавшись в объятьях уродливых кирпичных стен,
