заседлав отдохнувшего коня, поскакал дальше, в глубь тундры.
32
Плыли.
33
Скрипела осень... Догорал багряный лист на дереве, звенел червонный лист, обрываясь на ветру. Дышал стужею, дымил Тобол. Прихватывали утренники, по ночам вода у берегов застывала. Низко над рекою, шелестя тугим крылом, пролетали последние караваны гусей, – казаки с тоской глядели им вослед.
Сеялся по тем местам слух злой:
– Плывут...
Снимались народы с обжитых станов и уходили подальше от реки, забирали с собой рыболовную и зверобойную снасть, съестные запасы, угоняли скот.
Берега оставались немы и безлюдны.
Посланный Строгановыми вдогонку хлебный и соляный обоз был перехвачен туринскими вогулами. Питались казаки кое-как и кое-чем, перебиваясь с ягоды на болотное коренье, стреляли птицу, кистенями били медведей, доедали плесневелые сухари.
Заклевали удалых горести да скорби, напали на гулебщиков лихие болезни.
Глухой ночью, на стану близ устья Тавды, в шатер Ярмака вполз есаул Осташка Лаврентьев и:
– Проснись, атаман...
– Ммм... [121/122]
– Против тебя зашептывается недоброе, и злоба уже
