Оттого, что между моряковСчеты с жизнью вечно в беспорядке —Не один у южных береговУмирал от желтой лихорадки.И тогда над выпитым лицомПели все, потупившись сурово:«Ио-хо-хо! Ящик с мертвецомИ бочонок рома!»Стал умелым и плечистым Джон.Стал от ветра и от солнца бурым.Он имел в портах двенадцать жен —От Жанейро и до Сингапура.Раз в таверне, где звенит танго,Где под утро дым висит устало,Увидал он — милая егоНа столе другому танцевала.Сквозь смычки, сквозь песенки и танецДжон взревел: — Изменница! Ну что ж!.. —Молодой курчавый итальянецЗасадил в него по рукоятку нож.Шаль девчонка сбросила с плечаИ лицо ему закрыла шалью,А хозяин сумрачно ворчал:— Хоть другим бы, черти, не мешали.— Джон, бедняга! Что ж ты натворил?За тебя, ей-богу, мы румяны!Тридцать лет без отдыха ты пил,А собрался умирать не пьяный.Вот тебе досталось поделом!Говорили — приведет к худому…«Ио-хо-хо! Ящик с мертвецомИ бочонок рома!»1930
«Сибирь!..»
Сибирь!Все ненасытнее и злейКедровой шкурой дебрей обрастая,Ты бережешьВ трущобной мгле своейЗадымленную проседь соболейИ горный снегБесценных горностаев.Под облаками пенятся костры…И вперерез тяжелому прибою,Взрывая воду,Плещут осетры,Толпясь под самойОбскою губою.Сибирь, когда ты на путях иныхВстаешь, звеняВ невиданном расцвете,Мы на просторахВздыбленных твоихБерем ружье и опускаем сети.И город твой, наряженный в бетон,Поднявшись сквозь урманы и болота,Сзывает вновьК себе со всех сторонОт промыслов работников охоты.Следя пути по перелетам птиц,По голубым проталинам тумановНесут тунгусы от лесных границМех барсуков и рыжий мех лисиц,Прокушенный оскаленным капканом.Крутая Обь и вспененный ИртышСкрестили крепкоВзбухнувшие жилы,И, раздвигая лодками камыш,Спешат на съездОт промысловых крышНахмуренные старожилы…И на призыв знакомый горячейСтрана охоты
