Бабы Удивлялися на него. И, покуда крестился, (— Ми-и-лай!) Будто мерил Могутство плеч, Разлюбезнейший брат Василий, — Евстигней Поднялся навстречь. И покуда бабы, что куры, Заметались туды-сюды, Повстречавшись, как надо, хмуро Прошумели две бороды. Гость одежи пудовой не снял еще, А беседа уже пошла: — Долгожданный, Василий Павлович, Как дела? — Хороши дела. И покуда хлеба крестили, В пузо всаживая им нож: — Что ты скажешь мне, Брат Василий, Как живу? — Хорошо живешь. Из-под самого Иртышска Под безголосой дугой Прибыл вовремя в Черлак-град Столь невиданный, дорогой Евстигнея Яркова Родимый брат. Темный ситец бабки и красный Женин ситец И сыновья, — Всей семьи Хоровод согласный, Вся наряженная семья. Сыновья ладны и умелы — Дверь с крюков Посшибают лбом, Сразу видимо, кто их делал, — Кулаки — полпуда в любом. Род прекраснейший, знаменитый — Сыновья! Сыны! — Я те дам! Бровь спокойная, волос витый — Сразу видно, Что делал сам. Евстигней поведет ли ухом, Замолчит ли — Все замолчат, Даже дышат единым духом — От старухи и до внучат. И Василий решает: «Вон как!» Косы тени Павловичей. Дом пошатывается легонько, Дышит теплым горлом печей. И хозяин думой не сломан, Слышит лучше всех и ясней — По курятникам робкий гомон, В теплых стойлах ржанье коней. Приросло покрепче иного К пуповине его добро, И ударить жердью корову — Евстигнею сломишь ребро. Он их сам, лошадей, треножил. Их от крепких его оград Не отымет и сила божья, А не то чтобы конокрад. Он их сам, коров, переметил И ножом, И клеймом,
